Николай Верховецкий для AtomNews – Агентство атомных новостей — 13.07.2010

Мне 70 лет. Большая часть моей жизни связана с обслуживанием ядерных реакторов типа ВВЭР (водо-водяной энергетический реактор) различной мощности.

Первый опыт обслуживания ядерной энергетической установки я обрел во время срочной службы в ВМФ СССР с июля 1960 по октябрь 1963 года в качестве дозиметриста в химической службе на подводном крейсере К-8.

Служба начиналась интересно: огромный подводный корабль, ядерные реакторы, стационарная установка и переносные дозиметрические приборы, приличные бытовые условия, и самое главное — калорийное и разнообразное питание. В те еще достаточно голодные годы это было немаловажно. Так что я с головой окунулся в обучение.

Каждый член экипажа должен был досконально знать устройство корабля, а тем более оборудование, которое находилось в его заведовании. В августе 1960 г. мы узнали, что нам предстоит дальний поход подо льды Арктики до Северного полюса и обратно. Это еще больше увеличило нашу занятость. Параллельно мы сдавали боевые задачи по управлению кораблем и корабельной техникой, которая по тем временам для нас была наисовременнейшая.

К концу службы мы начали понимать, что все на самом деле было далеко не так. Вскоре довелось преодолевать последствия выхода радиоактивности в отсеки корабля при возникновении протечек первого контура во второй через неисправные парогенераторы  реакторной установки.   

Наконец, кутерьма со сдачей обязательных   боевых  задач закончилась, мы начали готовиться непосредственно к походу. Оба реактора были выведены на энергетическую мощность и вся корабельная техника проходила проверку и испытания. Я, к сожалению, как дозиметрист остался один. Мой более опытный напарник уехал учиться в высшее военно-морское училище. При проверке стационарной установки я опять начал наблюдать появление радиоактивных аэрозолей в отсеке №6, где размещалось турбинное оборудование. Я их замечал и раньше при сдаче задач, когда мы ненадолго выходили в море. Но мой напарник меня успокаивал, что это какие-то электрические помехи. Без него я решил проверить наличие радиоактивных аэрозолей другим методом и убедился, что они есть, но еще в допустимой концентрации. Мою суету заметил начальник БЧ-5 (электромеханической службы) капитан второго ранга Бахарев:

— В чем дело, моряк? — обратился он ко мне.

— Растет концентрация радиоактивных аэрозолей в шестом отсеке, незначительно, но мне это не нравиться, — ответил я  в полголоса.

— Мне это тоже не нравится, если это действительно так. Твоего начальника не будет еще несколько дней, докладывать обо всех изменениях только мне!- распорядился он и побежал по своим делам.

13 октября мы вышли в дальний поход и в заданном полигоне начали навигационные испытания. Мощность обоих реакторов была значительно поднята, но продолжалось это недолго. Около 19 часов вечера у меня на стационарной системе радиационного контроля сработала сигнализация, обернувшись, я с изумлением обнаружил, что превышение уровней радиационных параметров фиксируется на всех измерительных каналах, кроме потоков нейтронов. Схватив переносной прибор, кивнул боцману и  сказал:

— Я побежал в реакторный отсек.

Описание перипетий этой первой крупной радиационной аварии на подводной атомной лодке, находящейся в подводном положении, может стать темой отдельной статьи, и вспомнил я ее лишь затем, чтобы показать какую роль в облучении людей сыграли короткоживущие изотопы (период полураспада до 24 часов). Позднее было установлено, что дозы облучения более 200 бэр (биологический эквивалент рентгена) получили более 10 человек. Для спасения людей и реакторов командир БЧ-5 капитан 2 ранга Бахарев предложил командиру корабля с моей подачи, что надо всплывать и вентилировать лодку с помощью дизельных установок.  Эту идею, что лодку надо вентилировать, я предложил при докладе командиру корабля капитану первого ранга Шумакову по результатам моей радиационной разведки в аварийном отсеке по возвращении в центральный отсек №3. Командир воспринял мой доклад, как паникерство и попытку командовать ему, что делать.

— Да он не командует, товарищ командир, а предлагает меры радиационной защиты — сказал пришедший из аварийной зоны, Бахарев. — У нас острая нехватка охлаждающей воды для обоих реакторов и их надо глушить, для этого я сюда и пришел.

Старшие офицеры ушли на совещание в штурманскую рубку, а я остался ожидать их решения и следил за стрелкой своего прибора, который уже показывал около 15 рентген в час.

— Что там на приборе? — спросил Шумаков, открывая дверь штурманской рубки.

— 15-16 рентген в час — ответил я.

— С чего бы это, реакторный отсек от нас далеко.

— А это мы принесли с капитаном II ранга Бахаревым.

Командир вопросительно посмотрел на Бахарева, тот только развел руками:

— Всплывать, объявляйте боевую тревогу — сказал он вахтенному офицеру.

Тут опять вмешался я:

— Товарищ командир, традиционную тревогу объявлять нельзя, начнется перемещение персонала по отсекам, что вызовет активное распространение радиоактивности по всей лодке, а у нас есть возможность оставить сравнительно чистыми 1, 2 и 9 отсеки.

Командир свирепыми глазами посмотрел на Бахарева, но тот сумел убедить командира, что это тоже меры радиационной защиты.

— Мы тут с командирами отсеков посоветуемся кто, где нам нужен и всплывем нормальным способом.

Эти действия экипажа корабля помогли сохранить людей и ядерные реакторы.

На базу мы вернулись на дизелях к полуночи. Команда (кроме вахты) постепенно покинула корабль, я же освободился от своей работы к утру. Во время своих измерений, я и после остановки дизелей, которые вентелировали отсеки корабля, начал замечать, что радиоактивность в корабле снижается по-прежнему заметным образом. Окончательно меня в этом убедили матросы берегового контрольного дозиметрического поста.

— Дозик идет, сейчас засияет, — обрадовались они. Но их ожидало разочарование. Дозиметрические стойки контроля загрязнения служивых скромненько промолчали, а измерения переносными приборами показали только следы радиоактивности. Задумавшись, я шел к плавбазе, и вдруг мне стало ясно: реакторы работали чуть более 2 суток и далеко не на полной мощности, они даже теоретически не могли наработать значительную долю более долгоживущих радиоизотопов.

После аварии нам отремонтировали неисправный парогенератор. Но в мае мы снова потерпели аварию, уже значительно в меньших размерах. Я стал опытным специалистом по обнаружению протечек первого контура в парогенераторах, так как они контролировались радиометрическим способом.

В начале июля 1961 года мне снова довелось встретиться с мощной радиацией. На этот раз я принимал участие в спасательной операции на, потерпевшей бедствие, подводной лодке К-19, которую покинула команда.

Сводную команду с нескольких кораблей посадили на спасательное военное судно и мы встретились с аварийной лодкой в Норвежском море. Около нее стоял в дрейфе другой спасатель с Балтийского флота. У него были пеньковые троса, которые лопались при попытке буксировать тяжелый подводный корабль. Мы взяли лодку на буксир толстыми стальными тросами, захватив её за выдвинутые передние горизонтальные рули, и пошли обратно на базу. Путь наш был прерван появлением двух эсминцев, на одном из которых находилось высокое начальство.

С их появлением началась суета на спасателе. Сформированы были две команды, которые должны были выполнить разведку состояния лодки. Одна — в носовые отсеки , с входом через боевую рубку корабля, а вторая, более многочисленная, через аварийный кормовой люк.

Я пошел в носовые отсеки вместе с уже известным вам капитаном второго ранга Бахаревым. Стояла мертвая зыбь(море колебалось гладкими волнами), но когда нас в баркасе спустили на воду, колебания уровня воды были не меньше двух метров, поэтому, когда мы на веслах шли к аварийному кораблю, то с макушки волны мы видели эскадру наших кораблей и, маячивших вдалеке, «наблюдателей» НАТО, а впадина ограничивала наш кругозор двумя ближайшими волнами. Для нас подводников это было в диковинку, а матросы-спасатели уверенно гребли по этой зыбкой дороге. На лодку пришлось прыгать с гребня волны. С прибором и в защитном костюме это было довольно рискованно, но все обошлось благополучно.

Наше романтическое настроение мгновенно улетучилось, как только мы поднялись в верхнюю часть рубки, где находился входной люк. На просторной площадке вокруг люка валялись матрасы, использованные бинты, упаковки от лекарств, шприцы и от всего этого местами «светило» до 20 рентген в час. Пока я измерял, Бахарев открыл входной люк и сказал мне:

— Спускайся первым и ищи аварийный фонарь, там наверняка света нет, а мы, пеньки, с собой фонарь не захватили. А мне еще надо доложиться начальству — и взяв в руку мегафон, поднялся на верхний урез рубки.

Я же спустился в отсек. Каждый подводник должен знать, где закреплен аварийный фонарь. Поэтому я без труда нашел два фонаря и оценил радиационную обстановку в командном отсеке — она была аховая, прибор попросту зашкаливал за цифрой 50 рентген в час. До меня начали доходить масштабы радиационной аварии на подводном корабле.

Спустившись, Бахарев посмотрел на прибор и сказал:

— Вниз идти смысла нет, там может быть только еще больше. Пойдем в носовые отсеки, но сначала проверим, есть ли нам путь в корму.

В корму мы пройти не смогли, так как люк был задраен на запор с другой стороны. Здесь мы оказались бессильны и пошли в носовую часть. В следующем отсеке, где живут офицеры и находится офицерская кают-компания (по-мирски столовая) радиационная обстановка уже укладывалась в диапазон измерения прибора. Изумление вызвали столы кают-компании, они были заполнены пищей, самый большой стол был очищен от неё. На нем лежали белые простыни. Похоже, здесь оказывали медицинскую помощь. Бахарев пошел вниз смотреть аккумуляторные батареи, а мне указал на первый отсек. Там была такая же ситуация, что и на верхней рубке. Здесь тоже оказывали первую медицинскую помощь. Уровни радиации местами превышали 50 рентген в час. Я осмотрелся на предмет наличия забортных течей — их не было, но Бахарев мне не поверил и посмотрел все тщательно. Результатом остался доволен и мы пошли на командный пункт. Я взялся за лестницу наверх, когда увидел, что Бахарев спускается вниз, на мой вопросительный взгляд он сказал — по воде, пару и забортным протечкам я понимаю больше тебя, хотя, извини, по протечкам парогенераторов ты у нас ас. Результатом осмотра нижних отметок третьего отсека он остался доволен и, отругав меня, чего я это торчу здесь, приказал шустро подниматься наверх и предупредил, что люк будем задраивать обратно вдвоем. При возвращении Бахарев более внимательно осмотрел рубку и, увидев дыру в обшивке рубки у вытяжной вентиляции, сказал: — водород дошел и сюда.

Мы вышли из рубки на носовую палубу корабля и Бахарев по мегафону начал докладывать командованию о результатах разведки. Я с любопытством стал разглядывать людей, стоящих перед нами на эсминце. Адмиралов я к тому времени уже насмотрелся и мое внимание привлек высокий лысый человек в штатском. На мой вопрос: « Кто это?» — Бахарев рассмеялся и сказал:

— Темнота, это же академик Александров, создатель наших реакторов.

Позже мы узнали, что с экипажа аварийного корабля шесть человек умерли в первую неделю после аварии. Экипаж практически наполовину подлежал замене.

Чем же были вызваны такие тяжелые последствия?

1. Запоздавшее всплытие и вентиляция корабля. Командир корабля ждал разрешения на всплытие из Москвы! Топливо в реакторе начало плавиться еще когда она была в подводном положении.

2. Экипаж еще сутки находился в подводной лодке, ожидая помощи.

3. Низкий уровень подготовки всех специалистов конструирующих и  изготавливающих организаций, строителей корабля и, наконец, флотского командования, не видевшего разницы между дизельной и атомной подводной лодками. Вопросы радиационной безопасности при возникновении аварий на реакторах ни на одном из перечисленных уровней руководства не рассматривались. И, наконец, сопутствовавшая причина заключалась в том, что корабль был в морском походе уже второй месяц, а никто не догадывался, что с каждым днем похода он становился потенциально опаснее, потому что в нем нарабатывались долгоживущие радиоизотопы, хотя шестерых убила короткоживущая радиоактивность, а лодка навсегда получила от флотского народа прозвище Хиросима.

На этом я прощаюсь с дорогими моему сердцу людьми, с которыми я «воевал» на Северном флоте Холодную войну. Кстати сказать, К-8 стала одной из жертв этой войны. Она покоится на дне Бискайского залива, где затонула в апреле 1970 года, похоронив в себе 22 человека, добровольно оставшихся в ней. Я благодарен военному флоту, что получил там новую специальность и остался верен ей до конца своей профессиональной деятельности.

После демобилизации в ноябре 1963 года я устроился на работу в службу радиационной безопасности строящейся Нововоронежской АЭС. Мирный атом поразил меня размерами строительных конструкций и громоздкостью оборудования. Центральный щит дозиметрического контроля занимал огромное помещение и начинен был массой измерительных средств, многие из которых были устаревшими при рождении.

Руководство службы дозконтроля спустя неделю работы направило меня в ремонтную лабораторию. Из нее меня направили в лабораторию внешнего дозиметрического контроля, которая размещалась в  строении барачного типа, расположенного в жилом поселке. Там я занимался вводом в эксплуатацию всего штатного парка лабораторных приборов и оборудования. Дело для меня новое и очень интересное. Руководила лабораторией женщина, которая ранее работала в г. Челябинск-40 над созданием атомной бомбы. Это человек больших познаний и опыта измерения радиоактивности в объектах окружающей природной среды. У нее я многому научился по этой специализации. Эти знания мне очень помогли в дальнейшем профессиональном росте. Конкретно я там ознакомился с уровнями загрязнения радиоактивностью местной территории.

В сентябре 1964 года был введен в эксплуатацию первый атомный энергоблок Нововоронежской АЭС мощностью 210 тыс. кВт-час. Реакторная установка работала неустойчиво. Топливные кассеты растрескивались, радиоактивность в теплоносителе I контура была высокой и определялась в основном инертными радиоактивными газами, поэтому малейшие протечки из теплоносителя сопровождались загрязнением помещений. Все это осложняло обслуживание реакторной установки и вызывало повышенное облучение персонала. Надо отметить, что персонал к этому относился тогда хладнокровно. Постепенно кассеты с повреждениями при перегрузках ядерного топлива заменили и блок заработал стабильно и безопасно.

С помпой отметили пятилетие со дня пуска АЭС и начали эксперименты по повышению мощности блока, которые в основном и привели к аварии на ядерном реакторе. В результате блок был выведен в ремонт на два года. Эта авария дала мне много информации о том к каким радиационным последствиям может привести частичное плавление ядерного топлива. Все это мне помогло более критически оценить масштабы аварии на энергоблоке №4 Чернобыльской АЭС.

Работая на Нововоронежской АЭС я заочно закончил Воронежский политехнический институт в 1971 году, а с 1969 года работал инженером по технологическому радиационному контролю и промышленному телевидению при производстве ремонтных работ на радиационно-опасном оборудовании.

В конце 1971 года меня пригласили работать на строящуюся Кольскую АЭС. Несмотря на авральные темпы строительства, Кольская АЭС оказалась самой удачной на то время станцией, чему способствовал очень грамотный и энергичный коллектив эксплуатационников. Не отставали строители, монтажники и заводчане. Естественно станция была благополучной и в радиационном плане. На контроле радиационной обстановки в регионе, прилегающему к АЭС, сказывались атомные испытания на Новой Земле. Наземные испытания вскоре прекратили и мы с облегчением вздохнули. Однако, в 1976 году мы обнаружили всплеск радиоактивности в воздухе в сотни раз превышающий, сложившийся на то время, радиационный фон. Анализ радиоизотопного состава зарегистрированной аномалии показал, что это продукты мощнейшего наземного ядерного взрыва. Я в то время исполнял обязанности начальника отдела и, естественно, доложил немедленно ситуацию директору АЭС Волкову А.П., выходцу из атомного проекта СССР. Тот мне велел в кратчайшие сроки отправить полученные данные секретной почтой по данному им адресу. Радиационная обстановка тем временем постепенно нормализовалась и я в административной суете забыл о посланной в столицу СССР бумаге. На удивление реакция последовала довольно быстро. Нам сообщали с копией нашему главку, что мы дали очень полезную информацию об очередном ядерном взрыве в Китае и приложили карту-схему тропосферных перемещений радиоактивности с территории Китая на северную часть СССР, включая Кольский полуостров. Далее следовало обращение руководства научного института о поощрении сотрудников Кольской АЭС за проявленную инициативу.

В 1977 году я, будучи в отпуске, захотел посмотреть строящийся энергоблок №5 Нововоронежской АЭС, где меня сразу же «вычислили» и потащили к начальству, где я узнал, что вакантна должность начальника службы дозконтроля этого блока. Меня не пришлось долго уговаривать и я увез с собой письмо на Кольскую АЭС о моем переводе на блок №5 Нововоронежской АЭС. Администрация Кольской АЭС (Волков А.П.) согласилась с моими доводами и в начале октября 1977 года я приступил к работе на пятом энергоблоке Нововоронежской АЭС.

Первый в СССР атомной энергоблок мощностью 1 млн. кВт-час строился долго и вводился в эксплуатацию с большими трудностями. На нем я прошел большую школу комплексной оценки радиационной безопасности ядерного энергоблока. На реакторе была установлена избыточно усложненная верхняя крышка с каналами приводов системы управления защитой реакторной установки, на ней беспрерывно появлялись свищи, вызывающие резкое ухудшение радиационной обстановки в защитном контайменте, в котором она размещена. Режим работы реакторной установки долгое время был неустойчивым. Блок часто выводился в ремонт из-за протечек теплоносителя на приводах СУЗ. Выручал контаймент — короткоживущие аэрозоли распадались в нем, не попадая в окружающую среду.

Расскажу забавный случай на блоке, произошедший с большим руководством отрасли и компартии. На блок приехал зам. министра энергетики Овчинников Ф.Я., сопровождавший члена ЦК Компартии Вольского А.А. с инспекционной проверкой состояния дел на блоке. Об этом нам сообщили во второй половине дня  пятницы. Зная непредсказуемость большого начальства, я в субботу, на всякий случай, решил с утра съездить на блок. Позвонив своей смене на щите дозконтроля, узнаю, что Овчинников с каким-то незнакомым человеком проследовали на блок. Индивидуальные дозиметры под давлением начальника смены взяли, но положили их в карманы. Я, естественно, полностью не переодеваясь, поспешил на блок. Одев на щите белый халат, чепчик и сменив обувь,  предварительно спросил у операторов реактора, где «гости». И узнаю, что они уже несколько минут обсуждают что-то в центральном реакторном зале. Увидев меня, Овчинников сказал: «Дозик появился, похоже, нам надо покидать центральный зал». Вольский же заметил: «Зачем торопиться, тут же не более 5 миллирентген в час, это же мелочи. А почему ты ходишь с этой древней клюшкой? Славский Е.П. мне вот какой маленький дал». Я ответил, что клюшка в условиях реакторного оборудования удобней, а вот расширить диапазон измерений прибора и вверх, и вниз не мешало бы. Кстати, у Славского что-то подобное есть, но он нам их не дает, так как их поставляют на атомные лодки. А выходить вам надо отсюда, не задерживаясь. Видите, лепесток на одном из приводов на крышке хлопает. Это обозначает, что на нем свищ и в зал поступают из реактора газы и аэрозоли, которые загрязнили вашу цивильную одежду. Но, учитывая, что блок только запустили вчера, они короткоживущие, поэтому вам в санпропускнике надо снять верхнюю одежду и обувь, вам выдадут рабочую спецодежду, в ней вы можете погулять пару часов по чистой зоне. По возвращении я думаю, что все будет в порядке. Кстати, дозиметры сдайте дозиметристам.

Они рассмеялись и вышли из контаймента. Я с операторами закрыл гермошлюз контаймента и сделал запись в их вахтенном журнале о входе в контаймент только по дозиметрическому наряду, подписанному начальником блока. На смене мне, смеясь, доложили, что гости «засветились» на выходной дозиметрической арке. И Вольский согласился, что переодеваться все-таки придется. И тут позвонила рабочая из санпропускника с вопросом, что ей делать с одеждой. Я посоветовал ей развесить каждую вещь отдельно, а с обувью разобраться ей поможет, посланный мною, дозиметрист.

Этот случай помог разрешить проблему заказа для строящихся АЭС приборов с военной приемкой. Основное преимущество этой аппаратуры — ее высокая надежность работы.

В феврале 1982 года я согласился на перевод меня на Запорожскую АЭС в должности начальника отдела охраны труда и радиационной безопасности и в марте этого года приступил к исполнению  своих обязанностей  на строящейся Запорожской АЭС.

На этой станции мне была предоставлена уникальная возможность самостоятельной деятельности по всем задачам и вопросам производственной деятельности нашего структурного подразделения. Огромному коллективу строителей, монтажников, наладчиков и эксплуатационников предстояло в кратчайшие сроки ввести в эксплуатацию четыре энергоблока с ядерными установками ВВЭР-1000. В целом строители и монтажники со своей задачей справлялись, и в конце 1984 года первый блок Запорожской АЭС включился в энергосистему Европейской части СССР, второй блок пустили через год -в 1985 году. В начале 1986 г. эксплуатационники и наладчики задыхались от перенапряжения. Не были доведены до кондиции первый и второй энергоблоки,  а строители и монтажники требовали внимания и разворота наладочных работ на блоке №3. Прессинг по выполнению взятых ими обязательств осуществляли партийные органы. Для них радиационная и ядерная безопасность были абстрактным понятием, а награды за беспримерно короткие сроки ввода в эксплуатацию атомных блоков маячили вполне реально. Такая же ситуация была создана и на Чернобыльской АЭС. Такое негласное давление и послужило основной причиной случившейся трагедии на Чернобыльской АЭС и вводом в эксплуатацию «сырых» первого и второго энергоблоков Запорожской АЭС. Уже четвертый год у руководителей технических подразделений стройки и станции субботы были рабочими.

Где-то к середине дня 26 апреля 1986 года слухи о том, что на Чернобыльской АЭС большая авария дошли и до нас. Я решил связаться с новым тогда директором ЗАЭС Купным В.И. и нажал кнопку прямого вызова — из аппарата послышался голос Купного:

— Николай Алексеевич, заходите ко мне, я вас жду.

У директора я действительно получил подтверждение, что авария тяжелая. Остановлены все четыре блока, но о радиации ни слова. Он предложил мне подумать, что может дойти до нас, и в каком виде. И, наконец, спросил что у нас в воде брызгального бассейна второго блока. Я достал ежедневник и обрисовал ему ситуацию, что в брызгальный бассейн действительно попала радиоактивность при подключении его для работы, так как блок вводился в работу после среднего ремонта. Теплообменнику между теплоносителем I контура и охлаждающей водой из брызгального бассейна проводили ремонт и опрессовку. Возможно, что при этой операции и была вынесена радиоактивность в бассейн. Так как на берегу этого бассейна пытались загорать строители в обеденный перерыв, а некоторые погружали в воду бассейна натруженные ноги, то я заставил цех ТПК оградить бассейн со стороны третьего блока подручными средствами, а дозиметристы выставили знаки радиационной опасности. Строители смирились, но были очень недовольны.

— Вот это недовольство докатилось и до меня. Вы поступили правильно. Разрешаю вам завтра отдохнуть, а в понедельник обязательно быть на вечерней строительной оперативке.

В понедельник, после обеда я снова позвонил директору, чтобы узнать новости о Чернобыльской АЭС.

— Да в городе все нормально. Там в пятницу на совещании был мой заместитель по кадрам и говорит, что на АЭС что-то произошло, но паники в г. Припять никакой не было. Он нормально выехал из города, но при подъезде к Киеву им навстречу двигался беспрерывный поток автобусов. Узнав, что названный директором человек находится в своем кабинете, я взял радиометр бета-излучений и пошел туда. Постучав в дверь, я зашел  в кабинет. Жирков Ю.В., удивленно уставился на прибор и на мой вопрос, есть ли в кабинете вещи, побывавшие на Чернобыльской АЭС, показал на висевший на вешалке плащ. Я включил прибор и поднес датчик — стрелка прибора стремительно пошла вправо, а работать мне можно было только на самом грубом поддиапазоне. Внутри плаща показания были значительно меньше. Я стал сворачивать плащ и сказал Жиркову, чтобы он взял все вещи, с которыми был на Чернобыльской АЭС и двигался в сопровождении дозиметриста для переодевания и помывки. Тот почесал затылок и сказал — вот это влип!

— Таких как вы, Юрий Васильевич, сейчас уже десятки тысяч — заметил я. — Плащ я забираю для анализа радиоактивности.

— Так вы когда его мне вернете? — спросил он.

— Думаю, что вы видите его в последний раз. Предупредите домашних, что у вас будут сегодня санитары с проверкой — ответил я.

— А наш дозиметрист? — спросил Жирков Ю.В.

— Будет и наш дозиметрист — ответил я, уже открывая дверь кабинета.

Я передал плащ в службу для радиометрического анализа.

— Тут почти вся таблица Менделеева — спустя полчаса доложили мне спектрометристы.

— Распечатайте по форме и передавайте мне — сказал я.

— Да я занесу ее вам, уже конец рабочего дня.

— Конец дня сегодня отменяется. Рабочее место покидать только с моего разрешения.

— И как долго?- рассмеялась инженер.

— Жизнь покажет. Этот плащ побывал на Чернобыльской АЭС, за плащом приедут из лаборатории внешнего дозиметрического контроля.

Когда мне принесли распечатанный анализ, я внимательно посмотрел его и с недоумением на лице взял телефонную трубку:

— А где короткоживущие изотопы? — спросил я.

— Мы сами в недоумении — сказали мне.

Я молча положил трубку, затем позвонил в лабораторию внешней дозиметрии и распорядился, чтобы ИТР задержались и предупредил, что плащ очень «грязный» и с работы уходить только с моего разрешения.

Через час мне доложили из лаборатории внешнего дозиметрического контроля о том, что анализ готов. Я велел его распечатать и передать мне начальнику лаборатории лично самому. Персонал может отпустить домой, предупредив, что они могут понадобиться в любое время. Незаметно подошло время строительной оперативки. Штаб строительства располагался вне территории АЭС. Я обычно сидел поближе к выходной двери, рядом с проектировщиком.

— Что там на Чернобыле — спросил он меня.

— Плохо — коротко ответил я. — Подробности в другом месте и не по телефону.

Но тут зашел из своего кабинета начальник Управления строительства Запорожской АЭС Хенох Р.Г. и начал совещание. Разобрав текущие вопросы, он вдруг посмотрел на меня.

— Вы почему обижаете рабочий класс, почему они не могут отдохнуть у брызгального бассейна, понавесил каких-то знаков и нате вам — нахождение строителей на берегу бассейна запрещено! Директор, что за самодурство?

— Никакого самодурства здесь нет, Рэм Германович, — сказал я, поднимаясь. — В бассейн попала радиоактивность с энергоблока №2 и, хотя превышений допустимых уровней  там не зарегистрировано, я, не зная дальнейшей динамики изменения концентрации радиации в бассейне, предпринял меры по пресечению возможного загрязнения необученных людей.

На нас надвигается действительно беда. На Чернобыльской АЭС случилась серьезнейшая авария с выходом радиоактивности во внешнюю среду. Мы у себя на АЭС уже зарегистрировали загрязненного человека, побывавшего там в командировке. Поэтому я обращаюсь ко всем подрядным организациям- прибывающих к вам людей из зоны аварии немедленно направлять на станцию для предварительного дозиметрического контроля. Это очень серьезно, товарищи.

Меня поддержал директор, и вопрос с брызгальным бассейном был закрыт. Я возвращался к себе в кабинет и при приближении к проходной, услышал сигнализацию дозиметрических установок, стоящих на проходной. Я насторожился. Ко мне приблизился начальник караула и сказал:

— Стойки сработали, когда в зал зашли наши товарищи с Чернобыльской АЭС.

Я обратился к военным с просьбой выйти на площадь и там переговорить. Когда они вышли из проходной, стойки «замолчали».

— Товарищи, сейчас к вам выйдет дозиметрист.

— Я уже здесь.

— Хорошо. Он вас сопроводит в санпропускник, где вы снимите грязную форму, как следует вымоетесь под контролем дозиметристов вас, переоденут в рабочую спецовку и только затем выведут с территории АЭС. К этому времени ваше командование разберется с вами в бытовом плане. Очень советую не ерепениться, если придется стричь волосы на голове. А завтра после 9.00 приезжайте на станцию, вас проверят на предмет наличия радиоактивности внутри организма.

Так аукнулась на нашей станции авария на Чернобыльской АЭС. Мы выставили круглосуточную вахту для дозконтроля и дезактивации пострадавших. Только к середине июня поток людей схлынул и мои подчиненные предъявили свои отгулы. Я ойкнул и пошел к директору. Тот расхохотался, вызвал плановиков и велел оплатить как сверхурочные. Я воспользовался моментом и попросился в командировку на ЧАЭС. Он задумчиво посмотрел на меня.

— Я уже трижды на запросы Москвы посылал вместо вас других специалистов и сейчас не отпущу, потому что строители жмут на блоке №3, а вы надежный противовес этим требованиям. Тем более, что у вас сейчас авторитет выше, чем у Хеноха.

— Только в очень узкой отрасли знаний.

— Эта отрасль знаний в данное время очень близка людям, — отреагировал директор.

— А если мы подготовим передвижную радиометрическую лабораторию на автомобиле с прицепом, вы нас отпустите в зону аварии?

— Это пожалуйста. Только запрос на разрешение въезда на территорию тридцатикилометровой зоны посылайте заранее, потому что работы у них там сейчас хватает.

Разрешение на въезд в зону мы получили в середине июля, а в последней декаде июля выехали в экспедицию в зону аварии. Рассказ о ней — это тема для другого разговора, замечу только, что за время экспедиции мы убедились, что природа для самодезактивации сделала больше, чем суета людей вокруг этой проблемы. Например, мы находили углерод (попросту сажу) на расстоянии сотен километров от ЧАЭС, но уже на глубине 20-30 см. На поверхности почвы несколько миллирентген в час, а если потихоньку расчищать, находишь почерневшую прослойку  с потоком бета-частиц от 10 (5) до 10 (7) в секунду! Можно получить лучевой ожог!

По возвращении на ЗАЭС мы составили технический отчет о проделанной работе, отправили его на ЧАЭС и в Москву, естественно, закрытой почтой. Никакой реакции на него не последовало. Но реакция в целом на экспедицию, произошла в зале совещаний ЗАЭС, где происходила встреча ИТР и служащих ЗАЭС с главным инженером ЧАЭС Штейнбергом Н.А. После его короткого рассказа о состоянии послеаварийных дел на ЧАЭС, одна из женщин задала ему вопрос о том, что мы посылаем много людей на ЧАЭС, как они там работают?

— Работают все хорошо и ответственно, потому что там это единственное развлечение. Один запрос от ЗАЭС меня удивил. Запорожская АЭС просит разрешить проезд в 30-км зону ЧАЭС передвижной радиометрической лаборатории для радиометрических измерений по согласованной программе с целью обучения персонала действиям в аварийной радиационной обстановке. Я был безмерно удивлен и естественно дал команду разрешить. Я даже запомнил фамилию исполнителя — Верховецкий, он здесь есть?

— Да это я, Верховецкий Николай Алексеевич, начальник отдела радиационной безопасности, рад вас видеть. Спасибо за разрешение, мы объехали вокруг АЭС, ходили на блоки, объехали всю тридцатикилометровую зону, заехали в Белоруссию, наездили 2,5 тысячи километров. Нигде не ломались и вернулись благополучно, полны впечатлений и набрались бесценного опыта.

— Рад, что у вас все получилось, — дружелюбно посмотрел на меня Штейнберг.

Мы потом неоднократно встречались и всегда были рады видеть друг друга. Я в первую очередь пишу все это для таких людей, как Штейнберг. Поймут ли они меня?

Во время измерений на ЧАЭС я встречался со многими специалистами своего профиля, с научными работниками. На мой вопрос об отсутствии на первой фазе аварии короткоживущих изотопов они ничего определенного не сказали. Многие просто не понимали проблемы. Я-то туда поехал с надеждой получить на мой вопрос вразумительный ответ. На вопрос об эффективности действующих средств радиационного контроля в чрезвычайный период я получил обескураживающий ответ! По рассказам моих коллег выяснилось, что во время аварии они оказались безоружными — все средства радиационного контроля отказали. Реальная обстановка на станции в десятки, а то и в сотни раз превышала возможности измерительной аппаратуры, то же самое произошло и в лаборатории внешнего радиационного контроля. Это заставило меня задуматься, о том, что нужно выполнить для повышения эффективности радиационного контроля на Запорожской АЭС в случае возникновения крупных радиационных аварий.

По возвращении с Чернобыльской АЭС мы провели анализ возможностей наших измерительных средств и пришли к выводу, что прежде всего надо модернизировать стационарные системы радиационного контроля блоков, так как они индивидуальны для каждого блока. Требовался верхний уровень на технологических компьютерах, аналогичных тем, которые работают на блочных щитах контроля каждого блока. Нашлись энтузиасты в нашем отделе и среди специалистов по компьютерам. Их усилиями в 1988 году верхний уровень контроля реализован в опытном порядке.

Кроме этого необходимо было расширить объем стационарного контроля. Появились датчики на путях аварийных выходов на крышах блоков и спецкорпуса и в машзале. Но технологи требовали с нас поставку дополнительных компьютеров для наших задач. Защита заявки на поставку компьютеров легла и на меня. К удивлению технологов я смог доказать, что компьютеры для наших задач нужнее, чем для блока №4. На наши задачи дали два комплекта, но технологам один пришлось уступить за помощь во внедрении автоматизированной системы радиационного контроля. В 1989 году эта система была принята в эксплуатацию, и я был уверен, что радиационный контроль Запорожской АЭС готов к любым осложнениям в работе атомных энергоблоков. Система нравилась и зарубежным специалистам. Особенно меня удивили специалисты с японской атомной электростанции. На вопрос украинских журналистов, что им понравилось на Запорожской АЭС они, поразмышляв, ответили: на Запорожской АЭС на блочном щите управления на один дисплей (дисплей по безопасности) больше, чем у нас и у вас уникальная автоматизированная система радиационного контроля — она без вмешательства оператора дает информацию о масштабах радиационной аварии. Мы у себя намерены это реализовать.

Но мы вернемся к вводу в эксплуатацию энергоблока №3. Там произошло событие коренным образом изменившее качество монтажа оборудования реакторного отделения. Реактор находился на мощности около пяти процентов от номинальной. На этой мощности мы, дозиметристы, производили большую серию измерений по состоянию радиационной защиты вокруг реактора. Мы уже заканчивали измерения в защитной оболочке, когда услышали по громкой связи:

— Начальнику отдела РБ Верховецкому срочно прибыть на оперативку в штаб строительства.

Я с ближайшего местного пункта связи связался с БЩУ, откуда мне разъяснили, что звонил им лично Купный В.И. Деваться некуда, но я уже опаздывал! Убедившись, что вся спецодежда, в которой я был в защитной оболочке, не имеет на себе радиоактивности, я заторопился в штаб.

Опаздывать на совещания Хенох нас всех давно отучил. Поэтому я потихонечку открыл входную дверь в штаб и незаметно пробрался на свое место «на галерке». И услышал раздраженный голос Хеноха:

— Товарищ директор нам, наконец скажут, что происходит на блоке?

— Да вот Верховецкий нам все и расскажет. Его команда проводила завершающую операцию на данном этапе;

— Ну этот «спец» сейчас наговорит...

И тут меня "понесло  "!

— Нет, Рэм Германович, я буду очень краток. Я уже более 20 лет обследую пускающиеся блоки, но с такой ситуацией встречаюсь впервые — радиационная обстановка по проникающим излучениям намного ниже проектных значений, радиоактивные газы и аэрозоли практически отсутствуют, осаждений бора на арматуре не зарегистрировано...

— И как это отразится на пуске блока, профессор?

— Реакторная установка собрана отлично, биологическая защита вокруг реактора тоже. Это же зеленая дорога к выходу реактора на номинальную мощность! Я готов пожать руку руководителю команды, которая великолепно выполнила свою работу!

Новый начальник Энергодарского участка ЮТЭМ Жильченко Н.И. недоуменно поворачивается в мою сторону, затем на его лице появляется улыбка. Он встает и подходит ко мне. Мы крепко пожимаем друг другу руки, обнимаемся за плечи (раздаются вначале робкие, а затем уверенные аплодисменты, со всех сторон сыплются остроты). А мы, тезки, фиксируем удивительную картину, как суровая физиономия Администратора превращается в милое улыбающееся лицо, внезапно объявившее:

— Я надеюсь, вы согласитесь, Валентин Ипполитович, что мы на этом завершим наше совещание.

Согласие последовало незамедлительно.

Секрет значительного повышения качества работы монтажников реакторного оборудования заключался в том, что в Энергодарский монтажный участок влилась большая группа специалистов-монтажников с Чернобыльской АЭС. Как говорится: не было бы счастья, так несчастье помогло. Начиная с третьего блока реакторное оборудование всех остальных блоков монтировалось качественно и в заданные сроки. В 1987 году мы ввели в эксплуатацию энергоблок №4, а впереди маячили строительные конструкции и котлованы блоков №5 и №6.

Меня беспокоил водоем-охладитель Запорожской АЭС. Площадь 8 кв.км, средняя глубина 6 м. Во что он превратится спустя несколько лет с вводом в эксплуатацию пятого и шестого энергоблоков и как на это будет реагировать прилегающее к нему население? Я, набравшись духу, пошел к новому директору. Им уже более года был Бронников В.К. выходец с Чернобыльской АЭС. В начале 1986 года был назначен директором строящейся Минской АТЭЦ, на майские праздники приехал отдохнуть в г. Припять к семье, а в итоге оказался главным инженером аварийной Чернобыльской АЭС. Попал он в самые крутые дни — разворот противоаварийных работ. В спешке там принимали необдуманные решения — засыпать пустой объем реактора специальными материалами и многие другие. Первые три месяца на него мне жаловались начальники караулов: если он задерживался в проходе дозиметрической установки на проходной, прибор давал сигнал превышения. Я-то понимал, в чем дело, но на мои рекомендации провериться на измерителе радиоактивности в теле человека он наотрез отказывался. Тогда я его напрямую спросил — вы хоть выводите этот подарок Чернобыля из организма?

— Да советуют тут всякое...

— А врачи?

— И врачи тоже. А вообще твои арки врут, в зоне я же не срабатываю!

— Там порог в десять раз выше.

— Да… а меня это как-то успокаивало.

И вот к этому бывалому человеку я и подошел с проблемой водоема. Он задумчиво посмотрел на меня и ответил:

— Ко мне уже подходил по этому вопросу один лунатик.

— А почему лунатик?

— Потому что назвал водоем-охладитель живым организмом.

— Молодец! А кто это такой?

— Начальник гидроцеха Шимчев С.А.

— Что же он предлагал.

— Да ничего просто поплакался.

— А у вас есть предложения?

— Предложения есть у Киевского института, пока еще не поздно установить регулярное наблюдение за химсоставом воды, а также за водной флорой и фауной. Они это называют мониторингом.

— А сколько это будет стоить?

— Около ста тысяч в год. Но работа большая.

— Институт заслуживает доверия?

— Подчиняется Комитету гидрометеорологии. Кстати они изучали водоем-охладитель Чернобыльской АЭС.

— А сейчас изучают?

— Нет, их к нему не подпускают. Вот техническое задание на работу.

— Пусть посмотрит сначала Шимчев. С договором и техзаданием подходите ко мне оба.

Когда через несколько лет нам запретили продувку водоема-охладителя в Каховское водохранилище, мы не на пальцах, а на фактах показывали, что процесс продувки не изменяет существующее радиоэкологическое состояние водохранилища. Наука ведь изучала не только водоем и его влияние, а также влияние сбросов Запорожской тепловой электростанции на Каховское водохранилище.

За свою любознательность и инициативу я поплатился вскоре и не слабо. Мне поручили работу с населением, которое вдруг озаботилось экологическими проблемами. Озабоченная ростом антиаэсовских настроений Москва, выделила деньги для создания на каждой АЭС автоматизированных систем контроля радиационной обстановки в прилегающих к ним регионах и изучение радиоэкологического влияния станций на эти регионы. Главным куратором на эту работу назначили меня. Работы стало невпроворот, и в 1991 году я попросил директора в связи с дополнительными нагрузками перевести меня в замы начальника отдела по новым блокам и радиоэкологии. Я в это время переживал кризис моего уважения к атомным станциям и ушел с головой в науку, надеясь найти ответы на мучившие меня вопросы:

— Открытие радиоактивности, это наказание или доверие человеческой цивилизации?

— Что же произошло на Чернобыльской АЭС, где радиоактивность распадалась по неизвестным людям физическим законам?

Я понимал, что смогу ответить на первый вопрос, только разобравшись во втором. Даже ученые, работавшие на Челябинском следе от взрыва хранилища отходов от производства атомной бомбы, ответили просто: мы с короткоживущими радиоизотопами не работаем, а во всем остальном физика та же. Разница только в том, что след от Чернобыля усыпан микрочастицами ядерного топлива. Самые губительные последствия несут именно эти микрочастицы.

Однажды, будучи в Харькове в проектном институте, я побывал на книжном развале и мое внимание привлекла книжечка с громким название «Путь Ариев»,ради интереса  открыл её на разделе «Содержание» и сразу же увидел знакомое словосочетание «Чернобыльская АЭС». Книгу я купил и, сунув в портфель, побежал в институт на очередное совещание.

Вечером, прочитав главу в этой книге, посвященную Чернобыльской аварии, я был потрясен ее содержанием.

В анналах древней Восточной мудрости, оказывается, зарегистрирован пример саморазрушения развитой цивилизации в стране Куш (пустыня Гоби) в 2168 году до новой эры. Древние арии владели атомной энергией, причем на более высоком уровне, чем современная цивилизация. В стране Куш было несколько сверхмощных установок «холодного термояда», использующих не просто грубую энергию атома, а его информационный потенциал. Они давали в изобилии электричество, технология использования которого нам неизвестна. На крупнейшей АЭС «Чит-Шакти» в 2168 году до новой эры случился пожар, превративший станцию в огромный ядерный крематорий. Специалисты АЭС все погибли. Попытки светлых сил снизить размеры катастрофы были пресечены титанами тьмы. Вскоре стало ясно, что цветущая страна Куш обречена. Люди стали спешно уходить на юг, запад и восток. В арийской мифологии космическая эра, из которой мы сейчас выходим, называется Викрам (по-индийски Кали Юга), имеет продолжительность 4320 лет и состоит из двух состыкованных пророческих эр (каждая по 2160 лет). События второй эры, по древнему учению, отражаются в событиях первой эры как мир в капле воды.

Эту информацию автору книги изложил знакомый ему монгольский ученый лама (монах). Духовные знатоки понимали, что в конце эпохи Рыб (в конце двадцатого века) катастрофа в стране Куш будет иметь логическое повторение. И по их предположениям это произойдет на ЧАЭС. Автор с ламой посетили московские профильные институты, но понимания там не нашли и приехали в г. Киев, чтобы оттуда поехать на Чернобыльскую АЭС. Но опоздали! Позже лама сообщил автору книги, что на этот раз Светлые Силы смогли вмешаться в ход аварии 26 апреля и снизили общую радиоактивность, выброшенную взорвавшимся атомным реактором, в пять раз. Подобные операции повторились 9 и 15 мая 1986 года. Мистика, но над этим стоит поразмышлять!

Вернувшись на ЗАЭС, я пошел в отдел ядерной безопасности и покопался в справочных таблицах по снижению наработанной радиоактивности в реакторе при его останове после выработки компании. В обоих реакторах (ВВЭР и РБМК) общая активность снижалась в пять раз не менее чем через 25 суток выдержки! Вот и ответ на вопрос, куда девались короткоживущие радиоактивные изотопы — они были чудесным образом трансмутированы в нейтральные атомы или период их полураспада был значительно увеличен. Физику этого процесса я стал понимать только на пенсии в 2008—2009 годах. Но для меня, специалиста по радиационной защите, в то время было очевидно, что радиационное воздействие продуктов распада ядерного топлива на «все живое» было снижено Вселенной в течение первых суток в десятки тысяч раз, а течение мая месяца — в несколько сотен раз!

Но вернемся снова на Запорожскую АЭС. В 1989 году мы ввели в эксплуатацию пятый энергоблок. Это был последний блок, введенный в эксплуатацию в условиях СССР. Запорожская АЭС впервые выпустила многотомный труд «Обоснование радиоэкологической безопасности строительства и эксплуатации Запорожской АЭС». Он получил одобрение вновь созданных на Украине надзорных органов за атомной энергетикой и Министерства природы. Техническое задание на разработку «Обоснования...» мы с ними тоже согласовывали. Мы стали выпускать ежегодные отчеты открытые (не для служебного пользования). «Состояние радиационной защиты на Запорожской АЭС». По материалам «Обоснования...» был выпущен научно-популярный буклет «Запорожская АЭС и окружающая среда». На него был многолетний спрос.

Но противники атомной энергетики тоже не дремали. Украинским Парламентом был принят мораторий на пуск энергоблока №6, который был в предпусковом состоянии. На станцию даже приехала парламентская комиссия с проверкой соблюдения моратория. Вынуждены были       согласиться, что блок законсервирован, но не разбирается.

— Неужели вы думаете, что мы его разрешим пустить?- заявили парламентеры.

Ответил Хенох, как всегда кратко.

— Мы уверены, что ядовитый радиоэкологический туман вокруг Запорожской АЭС рассеется, и со временем мы это обязательно сделаем!

Его слова осуществились только в 1995 году. Для этого блока ЗАЭС заставили выпустить отдельное «Обоснование радиоэкологической безопасности ввода в эксплуатацию энергоблока №6 Запорожской АЭС».

Затем, с возникновением границ между странами СНГ возникла проблема отправки отработавшего ядерного топлива в Россию. Умники из Думы «удумали» запретить приемку ядерного топлива из-за рубежа. Запорожскую АЭС быстро загнали в тупик — топливо девать было некуда. Надо искать выход.

Феноменальной особенностью тогдашнего коллектива ЗАЭС явилось самостоятельно взваливание на себя судьбоносных для существования станции решений — это достройка блока №6 и создание системы сухого хранения отработавшего ядерного топлива на территории станции (СХОЯТ). Все названные решения, в том числе и по радиационной защите АЭС, были приняты, когда директором ЗАЭС являлся Бронников В.К.

По системе сухого хранения отработавшего топлива я даже был командирован в США для работы над проектом. В кулуарах специалисты США признавали, что преодоление такой аварии как Чернобыльская, для них было бы очень проблематичным. Специалисты аварийной АЭС во время аварии могут и разбежаться, а население бы просто укатило куда глаза глядят, что подтверждено опытом при аварии на АЭС «Три-майл-Айленд» в 1979 году.

Нас опять заставили выпускать «Обоснование радиоэкологической безопасности строительства и эксплуатации СХОЯТ». Построили мы площадку для хранения бетонных контейнеров хранения отработавшего топлива, освоили их изготовление на нашем полуострове.

Сложившаяся ситуация заставила меня вернуться на должность начальника отдела радиационной безопасности.

В 2002 году СХОЯТ был введен в эксплуатацию. Параллельно со СХОЯТ была введена в промышленную эксплуатацию автоматизированная система контроля радиационной обстановки в регионе ЗАЭС и система радиационного контроля площадки СХОЯТ.

На пенсию я ушел в конце ноября 2002 года. Мне шел 63 год, я очень устал, и когда мне предложили хорошие условия добровольного ухода, я сдался.

Я чувствовал, что мое время ушло, и оставаться на работе было смертельно опасно. До 2006 года я приходил в себя. В августе 2006 года я поехал в гости к родственникам жены в Воронежской области. Там я узнал, что принято решение о строительстве Нововоронежской АЭС-2. Это меня всколыхнуло, и мы с женой приняли решение о возвращении в Россию. Купили старенький домик в селе Олень-Колодезь и принялись за его перестройку.

Зимовать пришлось в забытых условиях: дрова, уголь, прожорливая русская печь. Но зиму провели, радуясь снегу, русской речи и встречам с ровесниками молодости. 2007 год ушел на строительство нового жилья, и в сентябре мы заселились в обновленный дом. Мы даже как-то помолодели. Во всяком случае, сильно потеряли в весе.

Мои попытки найти работу на НВАЭС-2 уперлись в мое украинское гражданство. В начале 2009 года я начал его менять. С украинским распрощался за 40 дней, а российское до конца еще не завершил до сих пор, а на дворе 2010 год.

У нас в России фантастически талантливые бюрократы. В реальных демократических условиях возродить нравы и порядки казалось бы забытой царской империи и назвать это принципами социальной справедливости! Невероятно, но факт.

В селе зимой времени много, и я его употребил на чтение недоступных в советское время книг. И в них неожиданно нашел разгадку тайн Чернобыльской аварии. Началось все с открытия для себя торсионных полей и волн — это из обычной науки, затем нырнул в эзотерику, нашел там подтверждение существования волн, распространяющихся со скоростью в миллиарды раз превышающих скорость света. А также то, что человеческий мозг излучает волны такой же природы. И уж совсем неожиданно, что при бета-распаде рождение нейтрино — это пакет информации, уносимой торсионной волной. Теории, пожалуй, достаточно. Теперь обратимся к религии, в которой есть понятие Святой Дух. Это оказывается тоже торсионное поле, насыщенное информацией, начиная с рождения Вселенной.

Вселенная разделяется на Физическую часть и Божественную, которую мы не видим и не чувствуем человеческими сигнальными системами (зрение, слух, осязание, обоняние и вкус) и можем только приблизиться к ее пониманию посредством научного познания или человеческой интуиции, или через чтение Великих религиозных книг. Многие, например, знают, что в библейском Апокалипсисе есть упоминание о звезде Полынь. Но связали этот стих с Чернобыльской аварией только после ее свершения.

Так что моя гипотеза такова. Трансмутация короткоживущих радиоактивных изотопов была проведена Святым Духом торсионными волнами по программе, заложенной Создателем. А кто же запустил ее? На это у меня один ответ: люди, которые работали в это время на энергоблоке №4! А первый посыл сделал оператор реакторного отделения, который после первого взрыва побежал к реактору и я думаю, его душа обратилась к Вселенной за помощью! Низко склоняю свою седую голову перед памятью этого человека, который своей душой закрыл от воздействия радиации, как написано в Библии, треть человеческой цивилизации! И вообще поведение людей на промплощадке станции и в зонах отчуждения было героическим! Это последний массовый подвиг советского народа!

Всем же, кто проклинает Чернобыль и радиацию, вспомните процветающую древнюю страну Куш, на месте которой в наши времена расположена каменная пустыня. И еще: не надо бояться радиации и тем, кто с ней работает, необходимо выполнять элементарные правила безопасности, такие, например, как при пользовании электричеством. Радиоактивность- это естественное природное явление, которое поддерживает термоядерную реакцию на Солнце и в триллионах звезд, существующих во Вселенной. Сейчас все большее число ученых сходится во мнении, что железное ядро Земли не может обеспечить жизнеспособность нашей планеты, а вместо него там расположен ядерный реактор, управляемый Вселенским разумом. При такой гипотезе объясняются многие загадки нашей планеты и в первую очередь — ее происхождение.

Таким образом, радиоактивность — это инструмент мироздания. Эпоха Водолея, которая сейчас вступает в свои права, начинает новый Космический год Солнечной системы, которая завершила спираль в своем звездном рукаве, длиною в 25 920 лет (2160×12). Мы сейчас устремились к ядру нашей Галактики, именуемой «Млечный путь» и нас ожидают удивительные природные явления, к которым человеческой цивилизации надо подготовиться!

Каждому из нас надо оторваться от обычной человеческой суеты и понять, что мы часть Божественной Вселенной. Вселенная вложила в создание планеты Земля и живущих на ней людей, Вселенского масштаба  интеллектуальные, энергетические и духовные затраты. Она безмерно любит нас (если так долго терпит наши издевательства над Природой) и вправе надеяться на взаимность! Выражаю глубочайшее уважением всем людям вольно или невольно пострадавшим от радиационных последствий аварии на Чернобыльской АЭС!

Будьте, пожалуйста, здоровы!

Николай Алексеевич ВЕРХОВЕЦКИЙ, 

бывший начальник отдела радиационной безопасности ЗАЭС, с. Олень-Колодезь

http://www.atomnews.info/?T=0&MID=5&JId=42&NID=1578

«И мертвым, и живым, и не рожденным землякам моим…»
(Т. Г. Шевченко)

Плакат -Эвакуация

СИРОТА Любовь Макаровна – поэт, журналист, драматург, переводчик.

Родилась в 1956 г. в Казахстане, детство и юность прошли в столице Киргизии Фрунзе (ныне – Бишкек), где она была членом городского литобъединения «Горные Зори», первые произведения публиковались газетах Киргизии. Окончила филологический факультет Днепропетровского государственного университета.

До Припяти жила в г. Комсомольск Полтавской области, где руководила литобъединением «Поиск». В Припяти работала в ДК «Энергетик» зав. политико-массовым отделом и культмассовым сектором ДК, руководителем литературного объединения «Прометей», на базе которого совместно с дискотекой «Эдисон 2» организовала экспериментальный поэтический «диско-театр», в котором поставила два своих спектакля: музыкально-поэтический «Мы не могли друг друга не найти» и спектакль о Марине Цветаевой «Моя специальность – жизнь».

До Чернобыльской катастрофы ее произведения публиковались в газетах, журналах и коллективных поэтических сборниках бывшего СССР. Чернобыльская поэзия Любови Сироты стала известна миру после фильма Роллана Сергиенко «Порог», соавтором и одним из героев которого она была, а также издания поэтического сборника «Ноша», стихотворения которого переведены на многие языке мира.

«Размышления об изуродованной природе, о человеческих трагедиях, о любви – вот главные темы ее поэзии. Я убежден, что «Ноша» – один из первых текстов, по-настоящему, заявляющих об экологической катастрофе, нам всем угрожающей» – писал профессор Бергамского университета Уго Перси в ст. «Отражение экологического мышления в русских художественных текстах ХХ века», журнал «Русский язык за рубежом» №3/2001. А благодаря профессору Вашингтонского университета Полю Брайнсу ее произведения (в английских переводах Елизаветы Рич и Леонида Левина) звучали по Национальному радио Америки (program Terra Infirma), были опубликованы в антологиях: «Life on the Line: Selections on Words and Healing»; «Perspectives from the Past»; «A Fierce Brightnesss: Twenty-Five Yars of Women's Poetry», а также в канадских и американских журналах: «Calyx», «Жиночий Свiт», «Промiнь», «Journal of the American Medical Association»; «New York Quarterly», «WISE», «The Russell Record Magazine», «The Modern Review», «In Our Own Words» и др.

Ее переводы поэзии Василя Стуса вошли в книгу «Вот так и ты сгорай», Издательский Центр «Просвита», Киев, 2005 г.

Припять

Чернобыль. Это слово для каждого жителя Земли сегодня символизирует все аспекты Чернобыльской катастрофы, с момента которой началась новая постчернобыльская эра планеты Земля. А вначале 70-х гг. прошлого века имя небольшого древнего городка украинского Полесья (с 14 тыс. населением) просто автоматически перешло в название одной из самых мощных атомных электростанций бывшего СССР, поскольку г. Чернобыль волей ЦК КПСС оказался ближайшим (18 км) районным центром при ее строительстве.

Станция так и осталась Чернобыльской атомной станцией им. В.И. Ленина, хотя со временем рядом с нею (всего в 2 км, а по прямой – в 1.5 км) вырос современный город областного подчинения – Припять (с более 50-тыс. населением), который в первые годы после Чернобыльской катастрофы намеренно не вспоминался руководством бывшего СССР, по причине не нормативной близости к опасному объекту.

Поэтому, после злосчастного 26 апреля 1986 года, о городе Припять долгое время мало кто знал не то, что в мире – даже в Украине. Зато слово Чернобыль (1) стало не только именем нарицательным, как черная быль человечества ХХ века, сфокусировавшая в себе весь комплекс проблем и бед прошлого тысячелетия, оно неким мистическим образом отозвалось библейским апокалипсическим предупреждением (2).

И как бы много ни было уже снято фильмов, написано и сказано о Чернобыльской катастрофе, эта многогранная тема будет неисчерпаема до тех пор, пока род людской не усвоит все уроки Чернобыля в полной мере. Если успеет, конечно. Ведь усвоения скорбных уроков может и вовсе не быть, судя по очередной активизации международного атомного лобби, использующего мировой нефтяной кризис для окончательной реанимации атомной энергетики и для ее полномасштабной экспансии во все уголки Земли, включая гигантские планы строительства новых атомных станций в нашей многострадальной Украине.

Даже на сравнительно небольшом австралийском континенте планируется строительство 25 атомных станций (3).

Карта Украины

Ради сиюминутной выгоды в виде ожидаемой сверхприбыли для отдельных лиц и корпораций, атомные лоббисты готовы не только преступно преуменьшать последствия самой большой техногенной катастрофы, используя для этого подконтрольные им МАГАТЭ и ВОЗ (4). Они хотели бы, чтобы слово Чернобыль было стерто из исторической памяти человечества. Но, как известно, кто не учится на ошибках прошлого, будет вновь и вновь «наступать на те же грабли».

Вот почему сегодня все еще остается злободневной задача гуманитариев и всех людей доброй воли продолжать звонить в чернобыльский колокол, чтобы завтра он не прозвонил по каждому живущему на Земле.

Понятно, что одной статьей не охватить всю необъятность Чернобыльской тематики. Поэтому, по просьбе Натальи Фернандез Диаз – доктора философии, профессора межкультурных и международных связей в Свободном Университете Барселоны, основателя и директора Первого международного Центра Женских Воспоминаний (5), в этой статье я лишь попробую хотя бы немного осветить одну из мало известных граней этой трагедии – тему ох какой нелегкой участи женщин, опаленных Чернобылем. В современной литературе на эту тему, кроме удивительных женских историй в «Чернобыльской молитве» белорусской писательницы Светланы Алексиевич (низкий поклон ей от всех чернобыльцев за эту правдивую, хоть и краткую Чернобыльскую летопись), можно, пожалуй, назвать лишь повесть «Женщина в зоне» украинской писательницы и поэтессы Светланы Йовенко. Кстати, этим творческим женщинам (6), а также известной украинской поэтессе, исследователю истории и этнографии чернобыльского Полесья Лине Костенко и еще многим женщинам, творчество и жизнь которых оказались тесно связанными с Чернобылем, стоило бы посвятить отдельную книгу.

Безусловно, женская судьба не может быть оторвана от судьбы общечеловеческой. Однако, среди прочего, Чернобыльская катастрофа подтвердила и всеми признанную аксиому о том, что все житейские беды и тяготы всегда в большей мере ложатся именно на женские плечи.

Сколько их было, есть и будет? Сотни тысяч? А может миллионы (?), если брать во внимание всех: и ныне живущих (вернее, тяжело выживающих); и тех, кто уже отмучился и ушел в мир иной; и тех, кому еще суждено родиться с коварным чернобыльским геном; и тех, кто так и не смог появиться на свет из-за этой неизбывной беды.

Думаю, многих романов не хватит, чтобы относительно полно освятить даже женскую тему общей Чернобыльской проблематики, ибо каждая отдельная женская доля уникальна и трагична по-своему. Поэтому я не буду сейчас останавливаться на судьбе тысяч женщин, работающих на ликвидации последствий аварии, в функции которых в основном входило санитарное, медицинское и пищевое обслуживание участников ликвидации последствий Чернобыльской катастрофы. Ведь только военнослужащих, по официальным данным МЧС Украины, на ликвидации последствий аварии (ЛПА) на ЧАЭС было задействовано 600 000 офицеров и солдат срочной службы, а также мобилизованных из запаса (7), это, не считая работников станции и гражданских лиц. И все же работа женщин там – в самых горячих точках чернобыльской беды – была не менее опасной и героичной. Эта весьма важная и обширная тема тоже еще ждет своих исследователей и летописцев.

Тем более, я не буду затрагивать тему заезжих путан, которых, судя по рассказам, в первый год после аварии на ЧАЭС в зоне было немало. Впрочем, это была стандартная ситуация, присущая любой военной кампании, поскольку по остроте, опасности и экстремальности Чернобыльская катастрофа всеми ее непосредственными участниками была названа войной (тогда же появилось разделение жизни на: до и после войны). Однако следует отметить, что эти женщины были также подвержены радиационному облучению и пострадали ни чуть не меньше самих ликвидаторов, но, в отличие от последних, их заболеваемость и смертность (а также их вероятных детей) навсегда останутся вне чернобыльской статистики. А не буду я писать об этих «героинях невидимого фронта» лишь потому, что мне не довелось встретиться персонально ни с одной из них, а описывать документальные события по слухам не в моих правилах.

В этой статье я постараюсь хотя бы обозначить контуры женской чернобыльской тематики на примере судеб всего нескольких женщин из моего близкого окружения. Всего нескольких – из многих тысяч судеб моих сестер по беде и землячек из когда-то юного и прекрасного города Припять, у каждого бывшего жителя которого есть своя скорбная статистика тяжелых утрат и потерь. Только в одном подъезде нашего 9-ти этажного дома в Харьковском р-не г. Киева, куда поселили часть эвакуированных припятчан, почти нет ни одного этажа, где бы кто-то уже не умер от рака, сердечного приступа, лейкоза...

За долгие постчернобыльские годы для нас уже стало привычным не только резкое ухудшение здоровья в осенний и весенний период, но и то, что осень и весна особенно богаты на скорбные жнива среди чернобыльцев.

Вот и минувшей осенью нам вновь довелось проститься с тремя соседями по подъезду, среди которых была Валентина Рябуха – женщина удивительного мужества и потрясающе трагической судьбы, даже по чернобыльским меркам.

А ранней весной 1986 года она еще счастливо жила в полюбившемся городе Припять, куда они с мужем Юрием и первенцем Дмитрием переехали из маленького украинского городка с лучезарным названием Счастье. В 1981 г. уже в Припяти у них родился второй сын Олег. Тогда ей казалось, что жизнь удалась: любимый муж, прекрасная семья, надежные друзья, интересная работа с приличной зарплатой (по меркам СССР), просторная, уютная квартира (по тем же меркам) в красивом современном городе, и до столичного града Киева – рукой подать. Только бы жить да жить.

Но в ночь с 25 на 26 апреля все катастрофически изменилось: авария на атомной, почти двое суток неопределенности, чудовищной напряженности и тревоги за мужа, работавшего на станции, эвакуация… Правда, она, тоже работница станции, хотела тогда остаться в городе с мужем. Но Юрий категорически приказал ей эвакуироваться 27 апреля вместе с сыновьями, сказав удивительно пророческие слова: «Кто-то из нас должен остаться с детьми!».

И хотя, в отличие от тысяч припятчан, бесконечно долго и часто безнадежно обивавших чиновничьи пороги, работники станции уже в первые месяцы после аварии были обеспеченны жильем в Киеве, а Юрий, продолжая работать вахтовым способом уже на ликвидации последствий аварии на ЧАЭС, привозил домой по тем временам непривычно большие деньги, – жизнь окончательно сломалась.

Валя Рябуха

Начались постоянные болезни ее и детей, но страшнее всего, что очень скоро Юра начал угасать на глазах. Какое-то время ему удавалось скрывать от жены свою боль, пока та не стала непрерывной и нестерпимой. Его страдания разрывали ее сердце (хотя именно то мужество, с которым он переносил все мучения, научило и ее в будущем так же стойко переносить собственные муки). Но все же, пока он был с нею, жизнь продолжалась, ибо для нее он был не только любимым мужем, другом и кормильцем, он был стержнем семьи – ее светом…

Юрий Рябуха умер в декабре 1991 года от рака кишечника, немного не дожив до 42 лет. С его уходом погас свет в жизни Валентины. Она так и не смогла смириться с этой утратой. Однако дети еще нуждались в ней, и теперь она все чаще вспоминала его слова: «Кто-то из нас должен остаться с детьми!». И она, тогда инвалид 2 гр., продолжала бороться за жизнь своих детей и со своими все прогрессирующими болезнями. Старалась, чтобы в квартире было чисто и уютно, а на столе – всегда что-нибудь свежеприготовленное для любимых сыновей, которые, как это часто бывает, почти не замечали материнских болей и страданий, занятые своими проблемами, свойственными подростковому и переходному возрасту.

А в 2003 г. у Вали внезапно отказали обе почки. Тогда врачам удалось спасти ее жизнь, но она была обречена трижды в неделю проходить сверх неприятную процедуру гемодиализа. Да и это жизненно необходимое, но весьма дефицитное лечение при помощи аппарата искусственной почки для нее «выбили» тогда друзья Юры – ветераны ЛПА на ЧАЭС. А как же тяжело ей было самой добираться в другой район города до урологической больницы. Особенно зимой, когда холмистые дорожки на территории больницы покрывались ледяной коркой, и одолеть их не то что больными, даже здоровыми ногами было не просто. Она оскользалась и падала, потихоньку плакала, и часто часами ждала, чтобы кто-то из прохожих помог ей добрести к нужному отделению…

К сожалению, в этом я ей не могла помочь. Я лишь могла поддержать ее необходимыми лекарствами в нужный момент, если у меня в тот момент такие были, или случайной помощью от заграничных друзей или киевского клуба бывших припятчан «Земляки», а главное – просто выслушать. Ибо она часто, по-соседски, приходила излить душу. Поэтому я ни раз видела ее слезы горя и отчаяния, которые она скрывала от окружающих. Да и как ей было не отчаиваться, если ее чернобыльская пенсия (уже инвалида 1 группы), равная тогда 180 грн. в месяц, почти вся уходила на лечения, и ей частенько не хватало средств не то что на питание и обучение детей, а даже, например, на 100 гр. мяса и др. продуктов, так необходимых организму после «полной промывки» гемодиализом. Как-то я встретила ее во дворе нашего дома, когда она, еле передвигая ноги, в очередной раз возвращалась из больницы. Она сказала мне тогда страшные слова: «Сколько мы можем страдать? Уже пустили бы яд в наш водопровод что ли, чтобы мы отмучились!» Тогда я отшутилась, сказав, что мы уже так напичканы радиацией, лекарствами и прочей химией, что нас теперь никакой яд не возьмет. К счастью, такие приступы отчаяния у Вали были все реже, и постепенно она научилась преодолевать даже страх смерти.

Так случилось, что, принимая очередной курс своего лечения, я пропустила критическое ухудшение ее здоровья. И о новом страшном ее испытании – гангрене и ампутации ноги я узнала, когда староста нашего подъезда попросила меня помочь собрать и отнести Валиным сыновьям деньги на послеоперационное лечение. Однако уже на следующий день в нашем большом «припятском» доме собирались деньги на ее похороны. А через два дня традиционно у подъезда дома все соседи прощались с нею, и кто мысленно, а кто вслух просили у нее прощение за то, что не всегда могли подставить плечо под ее непосильную ношу. И, как это ни ужасно звучит, кроме горести утраты было в этом скорбном прощании также радостное понимание, что наконец-то она, бедная, отмучилась. Царство ей Небесное!

Ближайшая соседка Валентины Рябухи по лестничной площадке, из квартиры напротив, Лариса Ковалева долгие годы после Чернобыля работала в нашей поликлинике медсестрой в дневном кардиологическом стационаре, где она была истинной сестрой милосердия, помогая нам, больным, не только инъекциями и капельницами, но и моральной поддержкой – добрым словом, собственным оптимизмом и лучезарной улыбкой. Кроме того, за экстренной помощью к ней обращался чуть ли не каждый житель нашего подъезда и даже всего нашего 522-квартирного дома (прозванного в народе «маленьким реактором»).

Лариса Ковалёва

И, конечно же, она всегда, по-соседски, приходила на помощь Вале и ее мужу. Однажды, уже после смерти Юрия Рябухи, Лариса рассказывала мне какой огромной, подчас нечеловеческой силой воли обладал этот припятчанин. Даже в последние дни, несмотря на уже адскую боль, он отказывался от наркотиков, и она колола ему лишь простые, уже бесполезные обезболивающие.

Тогда она еще не знала, что уже через полгода ей самой придется пройти через невыносимое испытание страшной бедой. 18 мая 1992 года Лариса внезапно теряет сына Володю (21.03.1975 г.р.), с которым случился приступ острой сердечной недостаточности прямо за школьной партой – всего за несколько дней до конца его последнего школьного года.

Наверное, лишь тот, кто потерял кого-то из дорогих и близких людей может представить, что испытала, что чувствовала тогда мать, которой сразу же позвонили из школы, и которая вместе с коллегами по кардиологическому стационару еще 8 часов тщетно боролась за жизнь сына!.. Что чувствовала его сестренка Наташа, вдруг потерявшая доброго, не по возрасту спокойного и мудрого старшего брата, надежного защитника? И что чувствовал его отец Александр? Он, уже многое повидавший инженер ЧАЭС, тогда все еще работавший на ликвидации последствий аварии, всего за пару дней стал полностью седым... Даже его верный друг – шотландская овчарка (колли), с тихим воем металась меж людьми, не находя себе места от горя. Эта смерть потрясла и всех нас, их соседей (тоже немало повидавших!). Поэтому почти все жители нашего чернобыльского дома и учащиеся школы № 261 до предела заполнили тогда школьной двор, чтобы провести в последний путь выпускника 10 класса Владимира Ковалева. В тот день над гробом Володи плакали все – от мала до велика, говорились скорбные речи, и персонально для него прозвучал последний школьный звонок. Теперь уже около мамы и отца постоянно дежурили медики, а похоронную процессию сопровождала машина скорой помощи (впрочем, как и все чернобыльские похоронные процессии).

Михаил Корж

Даже спустя несколько месяцев больно было смотреть на опухшую от слез и антидепрессантов Ларису… Но, слава Богу, у нее были муж и дочь, а теперь еще и внук, т.е. ей есть ради кого продолжать борьбу за жизнь. Поэтому с годами, даже несмотря на чернобыльскую инвалидность, к ней возвратились и ее жизнеутверждающий оптимизм, и ее очаровательная улыбка. Да и не любит Лариса говорить с посторонними о своих проблемах и тем более о смерти сына…

Также как Валентина Корж из 7-го подъезда нашего дома. Однако сразу после смерти мужа Михаила (16.01.1955 г.р.), умершего от рака желудка 6 апреля 1993 г., она готова была кричать на весь мир о том, как бессовестно и жестоко обошлась тогда с ее мужем официальная медицина.

Дело в том, что в 1992—1993 гг. в отделении лучевой терапии киевской больницы № 25, где часто с основным диагнозом «острая лучевая болезнь» (ОЛБ) и множеством сопутствующих лечился Михаил, настойчиво пытались сгладить статистику тяжело пострадавших в результате аварии на ЧАЭС. Как мне рассказывали постоянные пациенты этого отделения (поскольку я также несколько раз проходила там курс лечения), такая тенденция наметилась, после посещения клиники печально известной последовательницей академика Л. А. Ильина (8) – профессором московской больницы № 6 Ангелиной Гуськовой.

Тогда практически все больные этого отделения жаловались, что им хотят снять не только диагноз ОЛБ, но и остальные диагнозы так называемых хронических заболеваний (которых у каждого пострадавшего чернобыльца оказалось вдруг великое множество). В ответ я могла лишь посоветовать им тогда: взамен на снятие диагнозов, требовать у врачей справку (которую те не имели права давать реально больным людям) о том, что они абсолютно здоровы, а потому готовы к труду и новым героическим свершениям…

Михаилу Корж, с первых дней работавшему водителем в самых опасных участках чернобыльской зоны, включая промплощадку ЧАЭС, почти перед самой смертью в этой клинике все же сняли практически все диагнозы, даже «язву желудка». Рак врачи у него тогда тоже не обнаружили, а потому и не лечили. Именно о том, как страшно без необходимой медицинской поддержки и лекарств умирал ее муж, готова была кричать на весь мир Валентина Корж сразу после его смерти. Но никто не услышал ее тогда, не хотел слышать. Поэтому она, вынужденная сама в сложные перестроечные годы воспитывать тогда еще маленькую дочь Татьяну, замкнулась, оставшись наедине со своим горем и точащей душу неизбывной печалью. И до сих пор она ни за что не хочет говорить о пережитом ни с кем из посторонних, не хочет вспоминать. После нескольких проб я прекратила все попытки устроить интервью с нею для иностранных журналистов, от которых она всякий раз отказывалась, слезно попросив у меня прощение.

Ее соседка по подъезду тоже бывшая припятчанка Наталья Лихошапка, похоронившая мужа Леонида, бывшего работника ЧАЭС, в 2000 г., и сама прошедшая через множество больниц, операции и лучевую терапии по поводу рака молочной железы, еще сохранила боевой дух. Ради будущего своего маленького внука и сына, за жизнь которого Наталья борется в настоящее время, она готова рассказывать всем, кто может нести людям правду о Чернобыле, – и о долгих предсмертных страданиях мужа, также умиравшего без достаточной и необходимой медицинской помощи от усложненного менингита, и о собственных бессильных стараниях спасти его или хотя бы облегчить страшные муки.

Виктор Пономаренко

Боль утрат. С годами она притупляется. И даже переживших Чернобыль уже не шокируют часто усыпанные поминальными цветами дворы наших домов, и уже почти бесстрастно сдаются деньги на очередные похороны соседей, – пока новая беда не постучится в двери собственной квартиры.

Не могу забыть приглушенное мужское рыдание, с каким вошел однажды в нашу квартиру мой друг и коллега по припятскому Дворцу культуры «Энергетик» Виктор Пономаренко. Тогда он только что потерял любимую жену Катю и остался с двумя малолетними сыновьями на руках, которых нужно было не только кормить и воспитывать, но за которыми нужен был элементарный женский уход, не говоря уже о ни чем не заменимой материнской любви.

В 1984 году Катерине было лишь 20 лет, когда она полюбила и вышла замуж за молчаливого музыканта с невероятно добрыми глазами. Хотя знала она его давно, поскольку он, виртуозный аккордеонист, был бессменным аккомпаниатором почти на всех детских утренниках, школьных вечерах и прочих массовых мероприятиях города. Его глаза не обманули ее, он окружил Катю теплотой, заботой и лаской, особенно после рождения их первенца Кости (7.12.1985). Уже втроем они радостно встречали новый 1986 год, строили грандиозные планы на будущее, которые очень скоро по-своему скорректировала Чернобыльская катастрофа. Пройдя через ее первые испытания: эвакуацию, бесприютность, безденежье…, они вскоре все-таки получили жилье в Киеве, благодаря тому, что Виктор остался работать в зоне.

Екатерина Пономаренко

И, несмотря на предупреждения врачей и знакомых, они даже отважились на рождение второго ребенка. Так 1 июня 1988 г. в их семье появился еще один сын Ярослав.

Виктор имел неплохой заработок, работая в зоне вахтовым способом – две недели там, две недели дома. А Катя не только сама с нетерпением ждала его с вахты, но привила это страстное ожидание сыновьям. Каждый раз они шумно встречали отца в дверях квартиры, как моряка, в очередной раз вернувшегося из дальнего плавания. Он же всегда старался что-нибудь привезти мальчикам и, конечно, своей Катеньке.

Особенно она любила белые цветы, и он привозил ей их из Припяти. В сезон цветения это были припятские розы, ведь до Чернобыльской катастрофы Припять так и называли городом роз. А зимой он привозил ей белые калы из припятского научно-экспериментального хозяйства.

В повседневных заботах о детях и на фоне многих собственных заболеваний, присущих всем припятчанам, Катерина не заметила, как к ней подкралась смертельная болезнь. Рак желудка обнаружили у нее уже на последней стадии. Поэтому, почувствовав, что долгое, изнуряющее лечение в одной из киевских клиник, специализирующейся на лечении чернобыльцев, уже без результативно (более того, как и во многих случаях, там даже не нашлось сильных обезболивающих средств, чтобы облегчить страдания), Катя отпросилась домой, якобы на день рождение сына. Она не хотела умирать в больнице…

И ей удалось сделать день рождения Ярослава настоящим праздником! Собрав всю свою волю, чтобы не показывать невыносимую боль, Катя постаралась быть радостной до самого позднего вечера, пока не уложила мальчиков спать. Она сумела продержаться, дотянуть до начала нового дня, чтобы на всю жизнь не омрачить день рождения сына. Умерла Катерина Пономаренко в ночь на 2 июня 1995 года.

Обо всем этом сквозь рыдания рассказал мне Виктор, придя к нам через месяц после похорон жены, разделить свое горе. Пришел он тогда вместе с Костей и Ярославом – славными, пытливыми мальчуганами, у каждого из которых до смерти мамы была своя детская мечта. Костя мечтал стать музыкантом, как папа, а Ярослав – переводчиком с английского языка, который он знал уже очень даже неплохо для своих 7 лет. Но теперь они наперебой рассказывали мне, что обязательно станут врачами, чтобы «отомстить за маму»! – Так, по-детски, они выражали свое отчаяние оттого, что не могли облегчить ее страдания и спасти ее.

Оля Чемезова

Теперь, каждый раз уезжая на вахту, Виктор искал кого-то, кто мог бы присмотреть за сыновьями в его отсутствие. Он не мог бросить работу в зоне, так как найти достаточно оплачиваемую работу в Киеве было невозможно. Такая ситуация не могла продолжаться долго, поэтому уже через несколько лет он женился снова. Но до сих пор он привозит из Припяти белые цветы для своей Катеньки, чтобы поставить их перед большим ее портретом, стоящим на самом видном месте в их киевской квартире…

Оленька Чемезова (23.08.1981 – 3.08.1995), – дочь еще одного моего друга и коллеги по ДК, солиста и композитора рок группы «Пульсар» Ивана Чемезова, – совсем малышкой приехала с родителями в Припять из далекого Урала. Но она хорошо помнила этот удивительный город своего детства, особенно концерты папиного ансамбля – на городских свадьбах, во Дворце культуры и на главной площади города в дни массовых гуляний, куда мама сначала носила ее на руках, а потом водила за ручку. Кроме того, они с мамой присутствовали почти на всех репетициях ансамбля, поскольку получить место в детском саду было самой большой проблемой в Припяти из-за преимущественно молодого населения и потому слишком высокой рождаемости. В студии она могла потрогать любой из множества музыкальных инструментов, слушать их стройное и не стройное звучание, наблюдать рождение новой мелодии или песни. Поэтому ее природный музыкальный дар проявился очень рано. Она любила петь вместе с папой и мамой, но больше всего ей нравилось стучать по клавишам старенького домашнего пианино. Нет, в Припяти она не была особенным ребенком, более того ее увлекали все обычные детские игры и развлечения. И поскольку она была чрезвычайно контактной девочкой, то дружила практически со всеми детьми во дворе малосемейного общежития, в котором они жили в ожидании скорого получения нормальной двухкомнатной квартиры в новом микрорайоне города. И, конечно, самым любимым местом игр для малышей во дворе была песочница, в которой можно было руками или с помощью формочек, лопаток и дощечек лепить не только куличи, различные фигурки, заборчики, башни, но даже целые замки. А еще там можно было рисовать: и не обязательно по мокрому песку и палочкой, можно и по сухому – пальчиком. Это было настоящее творчество. И не беда, что по возвращению домой мама всякий раз ругала за испачканные руки и одежду, твою и твоей любимой куклы – самой активной участницы всех твоих игр.

Оля Чемезова

Когда произошла та страшная, роковая авария на атомной, Оленьке еще не было и пяти лет. Конечно, она не понимала тревожного ожидания и беспокойства родителей целый день 26 апреля и даже вечером, когда папа, как всегда по субботним вечерам, играл на очередной свадьбе. Она не понимала, почему их разбудили ночью с 26 на 27 апреля и они долго стояли с сумками в длинном коридоре, пока не выдержавшие давящего ожидания дети не начали убегать во двор, а за детьми потянулись во двор и взрослые. Тем более, что разбудившие дом представители ЖЭКа, не предупреждали о радиационной опасности и о том, что нельзя выходить на улицу.

Поэтому взрослые, кто в чем, сбивались в кучки рядом со своими наскоро собранными сумками, авоськами и рюкзаками, обсуждая события минувшего дня, гадая, предполагая и споря о том, что ждет всех дальше. Дети бегали вокруг, играя в догонялки и «войнушку». А самые маленькие, как всегда, сразу же начали копошиться в любимой песочнице, всего в нескольких метрах от дороги, ведущей на станцию, по которой уже вторые сутки туда-сюда носились различные спец машины, в том числе пожарные и кареты «скорый помощи» – только тихо, без обычных сирен.

Я не знаю, что стало со всеми этими детьми. Но я знаю, что у юной талантливой пианистки, лауреата нескольких республиканских музыкальных конкурсов Оли Чемезовой в апреле 1995 года обнаружили рак спины (точный диагноз по результатам гистологии: рабдомиосаркома – злокачественная опухоль мышечной ткани). Это был удар для всей семьи, особенно для Валентины – Олиной мамы. Сколько слез и молитв, сколько бессонных ночей… Сколько боли – когда уже кажется, что вместо сердца у тебя лишь растущая глыба боли, а все происходящее похоже на страшный сон, в котором ты видишь себя чуть-чуть со стороны и еще надеешься, что сможешь проснуться… и твоя доченька будет вновь полна жизненной энергией и радостью.

Чтобы не повторять то, что отец Оли Иван Чемезов рассказывал тогда о пережитом мне и нашей общей припятской подруге и коллеге, а ныне известной журналистке Любе Ковалевской (тоже немало настрадавшейся от собственных серьезных проблем со здоровьем и болезни дочери), я полностью процитирую здесь его воспоминания из ее ошеломляющей статьи «Помогите ребенку умереть» (9):

«...В месяце апреле как будто есть что-то роковое... У нашей дочери на спине появилась небольшая шишка. Мы забеспокоились и обратились к врачу. Нас заверили, что это липома, обыкновенный жировик, который надо удалить, но повода для тревоги нет. Мы поверили... И время стало работать против нас, против нашей дочери – опухоль начала расти и уплотняться. Когда ребенку сделали операцию, то оказалось, что метастазы уже пошли по всему телу. Оля спрашивала: „Я заболела, потому что мы жили в Припяти?“, „Это из-за аварии?“, „Я выздоровею?“ Только на последний вопрос мы отвечали „да!“.

…Началась борьба за жизнь дочери. Мы метались по различным чернобыльским организациям и фондам, по клиникам и институтам... Но это была напрасная трата сил и нервов: круг не разомкнулся. Мы не просили ничего сверхъестественного – обычных консультаций: что делать, как помочь облегчить страдания, какие нужны лекарства. У Олечки отказали ноги, не работали почки, увеличилась печень, начались боли в позвоночнике. Что делать! Мы не врачи, не специалисты... Понял я и еще одну страшную вещь: чем больше у человека горе, тем беззастенчивее и беспощаднее вымогают у него деньги, буквально заглядывают в руки, хотя прекрасно знают, что ничем не могут помочь. Но они знают другое: родители снимут последнюю рубаху для спасения ребенка. Я столкнулся с десятком таких же родителей, не теряющих надежды до последнего, которые знают все таксы за услуги врачей и медсестер, все расценки за любую мелочь, за каждое движение, сделанное врачом, хотя это его прямые обязанности, хотя давалась клятва Гиппократа... Было только два исключения из этого порочного правила!..

…Нас выгоняли из больницы... умирать домой. Но у дочери были такие сильные боли, что она кричала нечеловеческим голосом. Нужны были обезболивающие средства, которые имеются только в клиниках. Ей всего 13 лет, а она испытывала такие страшные муки, которые не под силу и взрослому. Через добрых людей мы достучались до Минздрава – и нас оставили, выделили отдельную комнатушку. Мы все делали сами: чистили печень, желудок, врачевали пролежни. Мы перечитали гору медицинских книг и справочников в поисках ответов на вопросы, которые задавали врачам впустую. Никто в отделении, даже заведующая, не мог поставить катетер! Жена сходила в реанимационное отделение, где ей показали, – и у нее все получилось с первого раза. Она за неделю научилась всему! А я бегал по городу в поисках лекарств, ваты. Все нужно иметь свое...

Миколка Головчак

...Нам говорили, что дочке в качестве обезболивающего колют морфин, но облегчения не наступало, и она беспрерывно кричала... Девочка ни минуты не отдыхала, глаз не сомкнула за целую неделю... Случайно выяснилось, что ей кололи анальгин с димедролом. Когда честный медработник уколол морфин, ребенок спал пять часов...».

Как вы помните, дорогой читатель, с подобной ситуацией столкнулись семья Корж, семья Лихошапка и семья Пономаренко, как и многие тысячи других чернобыльских семей, потерявших в те годы своих близких. Так же как и Оленька, страшно умирала в 1993 году от ретинобластомы глаза Оксана Чечко, родившаяся в Припяти за полгода до Чернобылькой катастрофы, и Люба Швыдка, тоже рожденная в Припяти в 1985 году и прожившая всего два года с эвакуированными родителями в соседнем с нашим доме в Киеве, и умершая от лейкоза в феврале 1987 года… Не описать все такие трагедии, даже случившиеся рядом.

А как много подобных страшных историй слышала я тогда, в том числе и от бывшей припятчанки Тамары Головчак, матери Миколки – еще одного чернобыльского ребенка, родившегося в 1988 году со смертным и крайне редким до Чернобыля заболеванием крови «ретикулогистиацитоз Х». Врачи прогнозировали ему не более двух лет жизни. Именно столько, сколько с таким же диагнозом прожил Антон Смышляев – сын другой припятской семьи, теперь живущей в Киеве, тоже по соседству с нами.

Слава Богу, – вопреки всем прогнозам, и, возможно, благодаря нашим общим молитвам, но главное благодаря ежедневной, титанической борьбе за его жизнь его внешне хрупкой, но стойкой и мужественной мамы (которую, кстати, саму однажды с трудом смогли спасти после нескольких операций лишь в Германии) – Миколка Головчак (за лечение которого тогда не решились взяться даже немецкие специалисты) все еще жив, и даже пытается получить театральное образование. Пытается, поскольку все эти годы его жизнь протекала не так, как у обычных детей – лишь в кругу семьи и в больничных палатах, вне школьных и детских коллективов, чтобы избегать малейших инфекций, могущих привести к летальному исходу. А в первые годы болезни они с мамой почти не покидали стены республиканского детского радиологического центра в Пуще Водице под Киевом. Тогда Тамара была свидетелем жесточайших мук и смертей практически всех деток гематологического отделения, которые лечились рядом с ними и в соседних палатах с 1989 по 1992 годы.

Некоторые считают, что не стоит показывать или описывать страдания обреченных людей, особенно детей. Жестоко, мол, вспоминать и говорить об их боли и муках. Да, о таком тяжело читать, на такое тяжело смотреть.

Даже я, не понаслышке знающая все это, услышав душераздирающий плач и чудовищные крики умирающих детей на премьере очередного фильма моего друга, известного кино-летописца Чернобыльской трагедии Роллана Сергиенко (10) «Чернобыль Тризна», тоже поймала себя на мысли – не слишком ли это жестоко (?!). Но тут же подумала, что это – оправданная жестокость. Более того – необходимость.

Как иначе донести всю боль и страдания, которые несчастные матери умирающих детей видят каждый день? Как показать истинное лицо этой трагедии людям благополучным? Как достучаться до каждого – даже равнодушного – сердца, включая сердца чиновников и властьимущих, а также всех тех, кто вольно или невольно планирует и готовит новые Чернобыли?!.

Поэтому я продолжу рассказ об Оленьке Чемизовой еще одной цитатой из той же статьи Любови Ковалевской, в которой о последних страшных испытаниях Оли рассказывает Женечка Дударова – ее одногодка и верная подружка по Припяти, по Киеву, по обычной и музыкальной киевским школам:

«...Я ходила к Оле в больницу и гладила ее по спине, она меня об этом просила. У Оли были страшные боли, и она беспрерывно кричала, просила, чтобы ей помогли. Мы не могли помочь... Врачи отказывались колоть морфий, говорили, что у них мало и они не могут все израсходовать на одного умирающего... Но я до последнего надеялась! На чудо тоже. Но эти боли... Любой звук, даже шорох причиняли Оле боль. Но она не теряла сознания…

…Мы с Олей дружили с раннего детства, можно сказать, с пеленок. Вместе ходили в один детский сад в Припяти, в одну школу к одной учительнице, имели одно увлечение, одну страсть – музыку, вместе хотели поступать в консерваторию. Оля была необычайно талантлива. В 1993 году она заняла второе место в Украине. Играла Моцарта... Мы с ней ощущали себя сестрами. Одним целым. Не могли друг без друга.

После операции она почувствовала себя лучше, но только на три дня. Ей трудно было играть на фортепиано, но она все равно играла, хотя очень расстраивалась. Очень хотела побыстрее поправиться, отпраздновать свой день рождения, свое четырнадцатилетие, 23 сентября. Но ее не стало 3 августа. А мне так трудно поверить в Олину смерть.

В последние дни она, наверное, догадывалась или чувствовала, что умирает... Хотела побыстрее умереть, чтобы избавиться от болей. И тут же говорила, как хочет жить, беспокоилась, как я буду жить на свете без нее... Я не знаю, как я буду жить без нее»…

Трудно что-либо добавить к воспоминаниям близких людей этой удивительно светлой девочки из Припяти. Только то, что я тоже до сих пор не могу без слез и без горького кома в горле вспоминать об Оленьке. Поэтому я не могла не написать эти стихи, посвященные ей:

На фото одна из главных улиц Припяти — ул. Курчатова (11), летом 2006 г.

АНГЕЛУ ПРИПЯТИ

Оленьке Чемезовой – юной, талантливой пианистке, умершей от рака летом 1995 г.

Прикоснись к израненному сердцу
города, хранящего тепло
твоего утраченного детства,
призрак эха смеха твоего…

Пальцами лучистыми дотронься
пыльных клавиш городской души,
и она очнется, встрепенется,
вырвется из призрачной тиши. –

Запоет, заплачет, засмеется
многозвучный городской орган.
В небесах распахнутых зажжется
неизбывной памяти экран.

Темные глазницы мертвых зданий
вновь людским наполнятся теплом…
Город затаит на миг дыханье,
когда ты опустишься в свой дом…

И опять многоголосье улиц
зазвучит привычной суетой…
Словно живы все и все вернулись,
словно он по-прежнему живой…

Прикоснись!
Он ждет касаний легких
всех, кого в надмирность отнесло…
Милый ангел, ты одна из многих
столь же чистых ангелов его.

http://www.pripyat.com/literature_and_art/poetry/2006/11/15/1261.html

Несмотря на столь раннюю и ужасную смерть, Оленька Чемезова до сих пор дарит свет всем, кто ее знал, и кто только теперь узнает о ней. У родителей Оли остались ее фотографии, видеозаписи концертов с ее участием и домашнее видео, где она все еще играет на пианино: сама и учит играть свою младшую сестренку Катю (1.03.1989 г.р.), поет вместе с ней. Первое время они не могли смотреть все это без боли и отчаяния, но очень скоро пришло просветление – как будто Оля подала им знак, что там ей хорошо, и что, ради нее, ради памяти о ней, они должны жить светло и радостно. Вот они, втроем, и стараются жить теперь полнокровной творческой жизнью. Память об Оле добавляет им сил.

Возможно, ее младшая сестренка со временем тоже станет виртуозной пианисткой или актрисой. Но вряд ли она сможет восполнить это утраченное звено неповторимого микрокосмоса в цепи человеческих судеб, поскольку потеря даже одного талантливого ребенка может быть невосполнимой утратой не только для семьи, страны, но и для всего мира.

А скольких несостоявшихся Моцартов, Шекспиров, Рембрантов, Коперников и Энштейнов уже забрала и еще заберет эта жатва?.. Ведь какими бы цифрами не апеллировали те, кто стремится донести правду о Чернобылькой катастрофе и те, кто старается ее замалчивать или преуменьшать, даже спустя 20 лет после нее все еще нет полной и реальной статистики ее жертв. Но даже если бы действительно можно было отследить и зафиксировать каждого пострадавшего, любая статистика все равно не была бы исчерпывающей, поскольку скорбная Чернобыльская жатва, к несчастью, закончится еще очень не скоро, ибо эта трагедия пролонгирована в далекое будущее.

И скольких еще матерей ждет Чернобыльская участь в будущем, для которых счастье материнства внезапно обернется непоправимой бедой. Ибо нет на свете горя большего, чем горе матери, пережившей своих детей, тем более если твое дитя умирает в муках и в раннем возрасте. Ведь для любой матери собственный ребенок всегда самый дорогой и самый неповторимый. Конечно, время притупляет боль утраты, затягивает рану, но не исцеляет, ибо это горе неизбывно и незабываемо.

А как, чем измерить горе несостоявшейся матери, ребенок которой так и не родился и уже не родится никогда? И виной всему Чернобыль. Даже в моем окружении таких женщин немало. Особенно тех, кого весной 1986 года вынудили на аборт или искусственные роды, даже на последних месяцах беременности. У медиков тогда было негласное предписание свыше – выявлять и предупреждать появление нежелательных проявлений радиационного облучения. И они старались.

Однажды я сама была свидетелем выполнения такой инструкции. Как-то в мае 1986 года мы с Любой Ковалевской в очередной раз возвращались из зоны (куда той весной мы ездили довольно часто, ибо люди, не доверяющие тогда официальным СМИ, пишущим в то время лишь о соловьях в Припяти, нам, припятским журналистам, рассказывали самое сокровенное) – в Ирпеньский дом творчества (куда нас, как молодых авторов, временно и почти нелегально – сначала самих, а потом и с детьми – поселил тогда Союз Писателей Украины, наша благодарность которому за эти несколько месяцев жизни не на улице будет безмерной всегда). Тогда мы частенько возвращались назад с какой-нибудь оказией. В тот день в Полесском знакомый из Припятского горисполкома, разместившегося в этом городке сразу после эвакуации, посадил нас на попутную черную «волгу», возившую в те времена только высокое начальство. Так вот, когда мы уже почти приближались к Тетереву на очередном патрульном посту (а их тогда вдоль дороги было немало) машину остановили патрульные в белых робах (какие в тот период носило большинство народа, работающего в зоне). Водителя попросили выйти. И пока с ним о чем-то долго беседовали двое патрульных, третий заглянул в салон машины. Представившись врачом, он задал ошеломивший нас вопрос – не беременны ли мы (?). На наше возмущенное недоумение, – мол, это не ваше дело, – он мягко пояснил нам, что в связи с радиационной опасностью он должен нас предупредить, что беременность сейчас была бы крайне не желательна, и если у нас таковая есть, то лучше вовремя сделать аборт и т. п.

Заметьте, этот врач не знал, что мы – не родственницы партийных боссов, а случайные попутчицы в правительственной машине. Так что прерывание беременности в первые месяцы после Чернобыльской катастрофы – это не байки.

Припять-1985

Такое же случилось с несколькими из моих припятских подруг и коллег по работе, среди которых была и Ольга Снегирь. Но этот неприятный и тяжелый для многих жизненный эпизод для Оли стал самой большой трагедией всей ее жизни. В мае 1986 она не только потеряла не родившуюся дочь, она потеряла возможность и всякую надежду иметь детей. И эта беда осталась с нею на всю жизнь.

Оля родилась 1955 году в селе Плоское Черниговской области недалеко от будущей Припяти. В этот, ставший для нее судьбоносным, город она переехала после окончания Нижинского культпросветучилища. Здесь в городском Дворце культуры «Энергетик» ее встретил коллектив единомышленников, с большей частью которого она очень быстро подружилась. Здесь она, тогда еще молодая и удивительно красивая, смогла в полной мере реализоваться как глубокая, многогранно талантливая личность и замечательный детский хореограф. Здесь же она встретила свою судьбу – молодого инженера Чернобыльской атомной станции Виктора Лунькова. Так, всеми любимая, особенно своими юными воспитанниками и их родителями, она прожила в Припяти восемь полных творческой энергией лет, вплоть до рокового 26 апреля 1986…

Чернобыльская катастрофа застала ее на 6-м месяце долгожданной беременности. После искусственного удаления плода, врачи разрешили ей тогда похоронить уже практически сформировавшегося ребенка. До сих пор Оля не может забыть крошечную доченьку, свою кровиночку, которую ей посчастливилось недолго поддержать на руках – пусть даже мертвую…

Первые годы после эвакуации, живя в Киеве, она бессознательно старалась меньше общаться с земляками, жившими рядом. Ей всегда хотелось уйти, убежать, уехать подальше от всего, что напоминало ей эту беду. Забыться – ничего не знать, не видеть, не слышать о Чернобыле. Поэтому в 1993 году Ольга с радостью согласилась на неожиданно представившуюся мужу возможность выехать в Германию – сначала на временное, а затем и на постоянное проживание, где она продолжала заниматься любимым делом – танцем, работая детским хореографом. И здесь, так же как в Припяти, она очень быстро стала любимой учительницей для своих подопечных и их родителей. Кроме того, судьба подарила ей знакомство с одной старенькой немкой, которая стала доброй феей для них с мужем. Она не только сразу полюбила и приняла Олю в свой дом, как родную дочь, вскоре она официально удочерила ее, дав ей вторую фамилию – Вагнер. То есть жизнь Оли в Германии сложилась почти как в сказке про Золушку.

Ольга Лунькова

Но у Чернобыля длинные руки. Постоянно подтачивающая здоровье болезнь со временем отняла у Ольги не только возможность танцевать, но даже работать с детьми. И вновь ее стали преследовать тяжелые воспоминания, особенно о дочке, которая уже была бы почти девушкой.

Скульптура Луньковой

К счастью, Господь вновь дарует ей чудо. Однажды во время очередной реабилитации в больнице она спустилась в полуподвальное помещение больничного клуба по интересам, где среди груды камней работал над новой скульптурой старенький немец, приветливо встретивший ее и предложивший попробовать сделать что-нибудь самой. К ее удивлению, работа с молчаливым камнем оказалось именно тем, что она так долго искала.

Фото 15

Скульптура Луньковой.

Так Ольга неожиданно открыла в себе новое призвание: скульптуру. Она самозабвенно полюбила, казалось бы, непривлекательный и тяжелый стеатит, полностью полонивший ее. художественное воображение и подаривший ей удивительную возможность для самореализации. Обработка стеатита довольно кропотливое занятие. Иногда приходится месяцами сидеть над валуном, чтобы придать ему необходимую форму, отшлифовать. Но эта тяжелая работа, по признанию самой Оли, повысила «качество» ее жизни и стала маленькой заменой многих лет, наполненных танцем. «Я вкладываю в каждый камень частичку своей души, – рассказывает она, – и камень начинает говорить...»

Впервые она выставила свои работы на показ общественности в Германии в 2002 году. Вскоре Ольга Лункова-Вагнер стала членом «Художественного форума-99» в г. Рейнбах, а затем она неоднократно была участницей солидных художественных выставок Германия. В Украине впервые ее работы экспонировались с 25 апреля по июль 2006 года в Киеве в Национальном музее «Чернобыль», где посетителям были представлены 19 скульптурных композиций из серий «Чернобыль», «Движение», «Музыка», «Миниатюры»...

«Думаю, кому пришлось хоть единожды полюбоваться их совершенством, грациозностью, тот уже не сможет забыть это каменное чудо, удивительно ярко озаренное светом души бывшей припятчанки,» – написала тогда о работах Ольги заместитель генерального директора Национального музея «Чернобыль» Анна Королевская.

И не случайно женская тема и тема материнства были главными мотивами этой Чернобыльской экспозиции. Вообще образы матери и ребенка, воплощены в большей части Олиных произведений. Как будто этими, воплощенными в камне, образами она стремится заполнить свою ничем невосполнимую душевную пустоту, ничем неизлечимую боль несостоявшегося материнства.

В то посещение Киева у Оли была ни одна возможность побывать в уже мертвой Припяти, зайти в свой покинутый дом, в свою квартиру. Но ей было больно даже подумать об этом. Как тогда рассказала мне Оля, за три месяца ее выставки в музее «Чернобыль» она даже не смогла ни разу пройти по всем залам музея, поскольку уже с первых шагов даже по этой виртуальной территории Чернобыльской катастрофы у нее начинались приступы удушья, не выдерживало сердце. До этого она и сама не знала, что ее чернобыльская рана, оставившая глубочайший шрам на ее сердце, все еще столь свежа и столь остра боль. А о своей не родившейся дочери она говорила с такой любовью и нежностью, с такой бездонной печалью в глазах, как будто она утратила малышку не 20 лет, а лишь несколько дней назад. По всему видно, работа с камнем приносит Ольге не столько отдохновение, сколько некоторое забвение собственной боли. «Шрамы в камне» – так называлась экспозиция ее работ в музее Чернобыля.

А сколько шрамов и рубцов оставил Чернобыль в душах, сердцах и судьбах миллионов жителей Украины, Беларуси, России, да и других стран мира?!.

Вот уже два года прошло, как моя сестра Надежда, похоронила мужа – бывшего подполковника Анатолия Клопотенко (12) (12.02.1950 – 26.05.2005 г.), но она все еще не может сдержать рыдания даже при упоминании о нем или о Чернобыле. Нет, они не жили в Припяти. До Чернобыльской катастрофы они жили в маленьком военном городке в Белоруссии, куда, кстати, мы с сыном, приехали после эвакуации на три праздничных дня (13), еще надеясь вернуться в наш город. А Толик вместе с воинской частью химической защиты, которой командовал тогда, по долгу службы уже с 7 мая 1986 г. работал на ликвидации последствий аварии на ЧАЭС (с небольшим перерывом почти полтора года). За ним закрепили 24 населенных пункта, которые необходимо было очищать от радиационного загрязнения. Частенько, не взирая на угрозы районного начальства, заставлял он председателей совхозов хоронить тонны радиоактивного сена, заготовленного для скота. Бывал Толик и в Припяти, поскольку его часть расположилась совсем близко – в поселке Красное (поэтому позже, уже без присущей ему иронии, он расспрашивал меня, в каких именно участках города и сколько мы с сыном находились 26-27 апреля). Кроме того, ему со своими солдатами довелось выполнять дезактивационные работы на разрушенном 4 блоке ЧАЭС и вместе с известным Управлением № 605 возводить стену между 3-м и 4-м энергоблоками станции, где всегда он сам с дозиметром шел впереди солдат, чтобы им поменьше досталось.

Анатолий Клопотенко

А доставалось тогда им немало – иногда за одну ходку до 100 бэр и больше, по приблизительным подсчетам. Точную дозу они не могли знать, т. к. максимальная отметка на одноразовом накопителе была 50 бэр. «На опасных участках, – как они говорили, – он „уплыл“, и все!..» В результате официально всем им ставили положенную дозу – 25 бэр, и тем, кто умер почти сразу по возвращению домой и тем, кто умирал долго и мучительно, как сам Анатолий, которого, до Чернобыля бывшего абсолютно здоровым, после возвращения оттуда, несколько раз практически вытаскивали с того света Надежда с дочерьми.

В последние годы жизни, когда ему уже было тяжело ходить, когда он задыхался так, что и спать-то мог лишь немного, да и то – сидя, на чернобыльские дни он вдруг начал выступать в местных школах, на радио…, говорить о пережитом в Чернобыле, как будто почувствовал, что не успеет донести правду людям. Анатолий был убежден, что аварийную станцию необходимо было сразу же закрыть, а не выполнять на 70% бесполезную работу, так бестолково сжигая молодые жизни (14). До конца своих дней «наш батя», как с любовью называли тогда 36-летнего командира солдаты, терзал себя чужою виною – виною тех, кто посылал туда его и его подчиненных. Тех, кто со временем получил ордена и медали за чернобыльский героизм, а очень многим истинным героям Чернобыля довелось годами ходить с протянутой рукой, выпрашивая положенные льготы, годами лежать в больницах, каждый раз доказывая, что ты действительно больной, чтобы слышать в ответ «Да на тебе еще воду возить можно!» И даже после смерти их матерям и вдовам часто так и не удается доказать, что их болезни были связаны с работами на ликвидации последствий Чернобыльской катастрофы (не редко медицинские чиновники именно мужественных, а подчас и безрассудно неосторожных, реально пострадавших людей клеймили оскорбительным словом «радиофобия» (15), а себе и себе подобным спокойно оформляли чернобыльские пенсии и льготы).

Кстати, без соответствующих документов нет, и не может быть связи заболеваний или смерти с аварией на ЧАЭС у тысяч людей, многие из которых и сами не догадываются, что их проблемы со здоровьем или смерть их близких непосредственно связаны с последствиями Чернобыльской катастрофы. Например, те киевляне, кто ежедневно ездил на работу по маршруту № 46, поскольку в длинной ленте автобусов, вывозящих нас из Припяти 27 апреля 1986 года, я обратила внимание на большое количество автобусов этого маршрута, т.к. до аварии именно этим маршрутом добиралась к друзьям, живущим в районе киевской Воскресенки. А сколько радиоактивной грязи развезли по всему бывшему СССР припятчане, счастливые обладатели собственных жигулей и запорожцев, которым в дополнительном объявлении об эвакуации разрешили самостоятельно эвакуироваться – куда хотят?! Невозможно перечислить все подобные, ни кем не контролируемые, факты загрязнения территорий и людей их населяющих, не внесенных ни в один чернобыльский реестр.

Не внесена не в один такой реестр и моя сестра, которая в конце мая 1986 года, не выдержав разлуки с мужем, приезжала в Зону на несколько дней, навестить его. Да еще и не сама, а с обеими дочерьми Ириной (1975 г.р.) и Аленой (1979 г.р.), почти как жены декабристов. Этот необдуманный шаг еще более осложнил их будущую судьбу, поскольку очень скоро и у нее, и у девочек появились серьезные проблемы со здоровье, с каждым годом все более усугубляющиеся, – кроме постоянных проявлений множества теперь уже хронических болезней, всем им довелось перенести хирургические операции, а самой Надежде – уже несколько. Она и сейчас нуждается в операции по удалению щитовидки, опухоли обеих долей которой, по утверждению врачей, в любой момент могут оказаться фатальными. Но она так устала от больниц и врачей, особенно за долгие годы болезни Анатолия, что даже пройти короткий курс жизненно необходимой терапии ее с трудом заставляют дочки. Именно ради них и уже трех внуков она еще продолжает бороться за жизнь. Уже не имея сил на веру в прекрасное будущее, Надежда все же очень хочет надеяться, что у ее дочерей и внуков просто есть какое-то будущее!..

Семья Пуштарь

С большим оптимизмом смотрит в будущее припятчанка Ирина – жена бывшего ликвидатора, тяжело больного, перенесшего уже ни один инсульт инвалида 2 гр. ЧАЭС Сергея Пуштаря, – мать троих детей, младшей из которых Сашеньке уже в три года удалили половину щитовидной железы. В заботе обо всех своих домочадцах самой Ирине некогда было даже завести медицинскую карточку в местной поликлинике, пока ей совсем не стало плохо. Тогда у нее обнаружили лимфому, а в придачу еще целый букет чернобыльских болезней, включая узловой зоб 3-й степени. Но, несмотря на все испытания, выпавшие на ее долю, она никогда не теряла надежды и силу духа. Жизнерадостность и действительно невероятный оптимизм Ирины помогал и помогает выживать не только ей самой, но и ее семье, друзьям и знакомым.

А еще Ирине Пуштарь посчастливилось встретить немало добрых людей, моральная, а иногда и материальная, поддержка которых выручала в критические моменты. Ее семья, и еще десятка два припятских семей, всегда будут с особой благодарностью вспоминать и благословлять двух замечательных баварских женщин Йохану Шухмайер и Сюзанну Хенинг, которые персонально, а также с помощью их подруг из экологической организации «Mutter Gegen Atomkraft» и из украинской диаспоры Германии Ольги Ткаченко и Ирины Козак и др., на протяжении нескольких самых сложных в постсоветский период лет время от времени поддерживали небольшой материальной помощью самых нуждающихся из них, а также постоянно посылали этим семьям рождественские посылки, которые не только обогащали бедный в те времена рождественский стол, но и в буквальном смысле одевали всех членов семьи.

Слава Богу, что на свете еще не мало людей с горячими неравнодушными сердцами (и, прежде всего, женщин), буквально понимающих закон воздаяния и круговой поруки добра! Чернобыль очень ярко продемонстрировал и эту еще сохранившуюся в нашем холодном и прагматичном мире способность людей к бескорыстному состраданию и милосердию. О людях, сумевших помочь многим жертвам Чернобыля вырваться из беспросветного отчаяния и одиночества, возродивших в их душах веру в Бога, надежду на доброту и понимание, тоже стоило бы написать отдельную книгу (16).

К сожалению, большинству обреченных чернобыльцев до сих пор приходится надеяться лишь на конкретную помощь таких добрых людей больше, чем на все державные и международные программы и фонды. И, конечно же, на Бога!..

На Бога и добрых людей все еще надеется Инна Матковская – молодая мама из семьи бывших припятчан, теперь тоже живущих в нашем доме, дочь которой Катя родилась летом 2005 года с редчайшей во всем мире патологией – синдромом Мак-Кьюна-Олбрайта. Даже современные гормональные препараты способны задерживать процесс ее молниеносного старения лишь до трех лет, дальше – понятный исход. Наши врачи успокаивают несчастную мать надеждой, что в некоторых странах мира уже делаются операции, способные помочь малышке, но такая операция должна быть сделана именно в период пока еще действенна гормональная терапия. Куда только не обращалась вся семья Катюши и даже их друзья и соседи, в какие только двери не стучались… Оказалось, что хоть и не просто, но все же можно найти финансовых спонсоров на дорогостоящее лечение за границей, но так и не нашлось ни одного чиновника соответственных министерств, способного найти такую больницу для обреченного ребенка. Времени уже почти не осталось, а с ним уходит и последняя надежда на жизнь ребенка…

Пик отчаяния этой семьи совпал с очередной бравурно-радужной оценкой последствий Чернобыльской катастрофы так называемыми специалистами МАГАТЭ. О, как мне хотелось, чтобы каждый их них (особенно их главный московский эксперт (8)), хоть на мгновение заглянул в исстрадавшиеся глаза мамы этой бедной девочки, в глаза тогда еще живой Вали Рябухи, а еще раньше – в глаза умирающей в страшных муках юной пианистки Оленьки Чемезовой, и в глаза тысяч людей с такой же трагической судьбой. Неужели и после этого их рука, не дрогнув, писала бы столь лживые заключения?!. И это, несмотря на кричащую статистику жертв Чернобыля – даже официальную, которая многократно возросла бы, умноженная на личную скорбную статистику реально пострадавших людей. Впрочем, откуда им – сытым и довольным собой, пишущим диссертации, разъезжающим по всему миру на разнообразные конференции и симпозиумы, им – благополучно паразитирующим на чернобыльских бедах, знать как тяжело умирается и как тяжело выживается простым чернобыльцам в условиях хронического недофинансирования чернобыльских законов и программ. В своем благополучии они часто забывают, что от трагедий подобных Чернобыльской не откупиться миллиардными вкладами в банках, не спрятаться за толстыми стенами бункеров, богатых вилл и высоких государственных кабинетов. Длинная рука невидимой беды может достать их и там, или же их детей и внуков.

Однако, я думаю, что многие из подобных чиновников, посмотрев в глаза пострадавшим, сказали бы что, «как люди», они понимают весь ужас последствий Чернобыльской катастрофы, но, как представители соответственных министерств и ведомств, они должны сказать, что не было никаких существенных вредных эффектов у населения, эвакуированного из зоны и т.д. Также, как сказал один из них зимой 1988 г. на конфликтной комиссии в Москве, где «компетентные люди» решали судьбу нашего фильма «Порог» (17), мол, как обычный человек, он абсолютно согласен с нашими заключениями и полностью разделяет нашу тревогу, НО, как представитель своего министерства, он должен сказать…, и вновь из его уст «полилась» уже обычная ложь!..

Подобная практика свойственна сторонникам всех нечеловеческих технологий, программ и политических систем. Например, в милитаристских кругах и среди сторонников клонирования человека есть те, кто пытается убедить весь мир, что и то и другое абсолютно безопасно и даже может быть полезно! Более того, уже есть люди (или скорее – «нелюди»), утверждающие, что Земля могла бы спокойно выдержать каждый год по одному Чернобылю!.. Что равнозначно утверждению, что ежегодно на Земле можно производить около 500 ядерных взрывов без каких существенных вредных эффектов?! Поскольку, по вычислениям экспертов, выброс радиоактивных веществ в Чернобыле был равен 50 миллионам кюри, что эквивалентно последствиям взрывов 500 атомных бомб, сброшенных на Хиросиму в 1945 г.

На самом деле, если все это настолько безопасно, зачем же ВОЗ и МАГАТЭ приняли «Соглашении» (4) о неразглашении информации, касающейся последствий ядерных испытаний и аварий на ядерных объектах? Зачем власти СССР засекретили информацию о Чернобыльской катастрофе и ее последствиях (4)? Почему главными экспертами МАГАТЭ до сих пор остаются главные фальсификаторы (4) информации по Чернобылю и почему МАГАТЭ, вопреки существующему опыту и протесту множества всемирно известных общественных и научных деятелей и организаций, в который раз вынуждает ООН принимать, мягко говоря, не правдивые резолюции по Чернобылю?.. Ответ прост – значит, им было (и есть) что скрывать! А может они, действительно, так панически боятся паники и сами страдают «радиофобией»? Нет, ни паники и ни пресловутой «радиофобии» боятся они! На самом деле, они боятся потерять огромные прибыли, потому что атомные станции, непосредственно связанные с изготовлением военного плутония, это – обратная сторона производства ядерной бомбы, т.е. – «фиговый листок» для военно-индустриальных групп и корпораций, которые лоббируют развитие ядерной энергетики во всем мире. Вы только представьте, насколько уже продвинулась бы вперед альтернативная энергетика; насколько бы был чище и прекраснее наш мир, если бы все эти колоссальные средства были направлены на развитии экологически безопасных технологий!..

В первые годы после Чернобыльской катастрофы мы вместе с различными экологическими организациями боролись против тотальной лжи и фальши, против коррупции и произвола государственной системы двойных стандартов бывшего СССР. И хотя я до сих пор убеждена в необходимости неустанной борьбы против подобных проявлений в руководстве всех стран и среди чиновников всех уровней, однако за постчернобыльские годы я также поняла, что можно менять правительства или даже политические системы, но всегда и всюду к власти приходят обычные, чаще всего не порядочные и алчные люди! К сожалению, со времен Каменного века природа человека почти не изменилась. Изменилось лишь то, что теперь в его руках не каменный топор и дубинка, а все более совершенствующиеся технологии и орудия массового уничтожения. Поэтому, чтобы изменить ситуацию к лучшему и успеть спасти мир, прежде всего, необходимо изменить самих себя, т.е. психологию человека. Однако больше об этом Вы можете читать в моей статье «Моделирование будущего – реальность» (18).

Как это ни странно звучит, в этом смысле, Чернобыльская катастрофа имеет и некоторые положительные моменты, один из которых – пробуждение сознания и переоценка ценностей большинством жителей бывшего СССР, приведшим к распаду этой огромной страны лжи и двойных стандартов. К сожалению, все еще существующая ложь о Чернобыле до сих пор мешает человечеству усвоить все его уроки, и, прежде всего – необходимость духовного перерождения каждого человека на Земле, о чем еще в 1998 году, после посещения мертвой Припяти и Чернобыльской зоны, очень хорошо сказал тогда еще вице-президент США Альберт Гор, выступая в Национальном Музее Чернобыля в г. Киеве.

И все, кто усвоил этот главный Чернобыльский урок, уже никому не позволят заглушить колокол Чернобыля. Ибо вызовы современного мира требуют, чтобы сегодня каждый человек уже с раннего детства понимал, что все мы – в одной связке – живем в очень хрупком мире, где каждый должен быть ответственен перед всеми. И чтобы не повторять непоправимых ошибок, мы, живя настоящим и думая о будущем, обязаны помнить прошлое.

К сожалению, с каждым годом все больше героев, жертв и очевидцев Чернобыльской катастрофы уходят в мир иной, и все меньше шансов остается у нас, чтобы зафиксировать на видео или на бумаге живую память тех событий. Поэтому, пока еще не поздно, хорошо было бы издать книгу воспоминаний, наподобие солидного издания о голодоморе в Украине 1932-33 гг. (19) – «33-й: Голод. Народная книга-мемориал», вышедшем еще в 1991 г. в киевском изд-ве «Радянський письменник», в котором собраны тысячи живых свидетельств. Уже одна такая книга не позволит апологетам коммунистической идеологии и так называемого «советского благополучия» отрицать факт этого чудовищного преступления против целого народа. К сожалению, официальные институции во всем мире, очень часто неофициально заангажированные развитием ядерных технологий, не заинтересованы в сохранении чернобыльской памяти. А пожинать плоды такого беспамятства придется нашим потомкам…

Слава Богу, у нас еще остается надежда на наших детей, стремящихся сберечь память о Чернобыльской катастрофе и о любимом городе их детства и юности Припяти. Несколько лет назад я была приятно удивлена – до слез, когда впервые увидела сайт Pripyat.com (20), молодые организаторы которого с такой трепетной любовью собирали все, касающееся чернобыльской темы. Еще более приятной неожиданностью для меня было то, что два года назад к ним примкнул и мой сын Александр Сирота, теперь главный редактор русской версии этого Интернет издания. У молодых энтузиастов этого сайта так много идей, планов и проектов для сохранения виртуальной и реальной чернобыльской памяти, главной из которых стала идея придания городу Припяти и зоне вокруг него международного статуса музея-заповедника самой большой техногенной катастрофы ХХ столетия. Для этого год назад Интернет проект PRIPYAT.com совместно с редакцией газеты «Литературна Украина» инициировал сбор подписей для спасения города Припяти (21). Также на этом сайте уже существует виртуальная книга памяти, где продолжают накапливаться воспоминания и свидетельства очевидцев. Возможно, со временем, когда таких свидетельств будет достаточно для солидного издания, найдутся и спонсоры для реализации такого проекта.

У беспамятного человечества, как и у народа без памяти, нет будущего, поскольку вновь и вновь повторяя ошибки прошлого, рано или поздно оно приведет себя к фатальному исходу. Поэтому во имя будущего всей планеты, мы не имеет права забывать о Чернобыльской трагедии, «чтобы наши потомки могли сказать какие-то благодарные слова за то, что мы оставили им не только Чернобыль и плохую экологию, но что мы оставили им Надежду…» (22). 

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Когда я уже закончила эту статью, мне позвонила Тамара Головчак и сообщила, что 7 ноября умер ее муж Юрий. Царство ему Небесное! Он умер от обширного инсульта, хотя в последние годы жизни главным в «букете» его чернобыльских болезней был поликистоз легких. Заметьте, он не был курильщиком, однако с лихвой надышался радиоактивной пыли, прокладывая трубы под разрушенным реактором ЧАЭС в мае 1986 г.

А через несколько дней по всем каналам нашего телевидения очередной порцией яда для всех реальных жертв Чернобыльской катастрофы прозвучала официальная информация о новой Резолюции ООН по Чернобылю (от 19.11.2007).

И хотя в этой статье я лишь надеялась через судьбы всего нескольких женщин и их близких показать реальное лицо этой беды, не акцентируя особого внимания на одной от главных Чернобыльских проблем – «большой лжи о Чернобыле», напомнив о ней лишь в Примечаниях (4, 8). Да, видать, говоря о судьбах чернобыльцев нельзя не остановиться на этом – самом очевидном из всех отрицательных психологических факторов Чернобыльской трагедии, который все еще наносит непоправимый вред их здоровью.

Я не буду комментировать саму Резолюцию, все пункты которой как будто бы логичны, также как и их решение о прекращении спонсорской помощи пострадавшим странам, озвученное прессой. Тем более, что за все эти два десятилетия большинство реальных жертв Чернобыля практически ничего не имели из всех этих мифических миллиардных спонсорских вложений (23).

Меня и всех моих земляков оскорбляет другое – оценка, данная жертвам Чернобыльской катастрофы с такой высокой ООНовской трибуны, а также руководителем проектов Программы развития ООН для стран СНГ Луизой Винтон в интервью РИА Новости. И то, что нам опять предлагают «психологическую помощь» по преодолению так называемой «радиофобии», о чем я также уже упоминала в Примечаниях (4). Смею заверить, что многие жертвы Чернобыля могли бы и сами – совершенно бесплатно! – поделиться с чиновниками ООН и другими людьми более чем двадцатилетним опытом выживания (как это делают, например, наши побратимы японские хибакуси, пережившие ядерные бомбардировки в Хиросиме и Нагасаки). Причем – опытом героического выживания в перманентно-экстремальных жизненных условиях (24), включая опыт стоической выносливости и мужественного перенесения предсмертных мучений, примеры которых вы видели в этой статье. Да, стоит ли далеко ходить – попробовали бы они (или даже гораздо менее оплачиваемые чиновники) выживать, хотя бы на мою сегодняшнюю (т.н. повышенную) месячную пенсию инвалида Чернобыля 2 гр. в 515 грн. (приблизительно равную $100 США).

В этом свете просто кощунством выглядит то, что в Резолюции они предлагают нам переходить на здоровые, радиологически и экологически проверенные продукты питания. В то время как многие чернобыльцы были бы рады иметь хотя бы необходимый минимум самой элементарной, пусть и не проверенной, пищи (вспомните историю инвалида ЧАЭС 1 гр. – покойной ныне Валентины Рябухи).

Мне очень жаль, что мое стихотворение «Радиофобия» (15) даже спустя 20 лет после Чернобыльской катастрофы все еще актуально.

РАДИОФОБИЯ

Только ли это – боязнь радиации?
Может быть, больше – страх перед войнами?
Может быть, это – боязнь предательства,
трусости, тупости и беззакония?!.
Время пришло, наконец, разобраться,
Что же такое радиофобия.

Это –

когда не умеют смиряться
люди, пройдя через драму Чернобыля,
с правдой, дозируемой министрами
(«Ровно вот столько сегодня глотните!»).
С лживыми цифрами,
с подлыми мыслями
мы не смиримся,
хоть сколько клеймите!
Не пожелаем – и не предлагайте! –
мир созерцать сквозь очки бюрократа!
Мнительны очень!
И, понимаете,
каждого павшего помним, как брата!..
В стекла оконные брошенных зданий
смотрим теперь мы на хрупкую Землю!
Эти очки нас уже не обманут! –
В эти очки нам, поверьте, виднее:
Реки мелеющие,
леса отравленные,
дети, рожденные, чтобы не выжить…
Сильные дяденьки, что вы им дали,
кроме бравады по телевизору?!
Как, мол, прекрасно детишки усвоили
некогда вредную радиацию!..
(Это у взрослых – радиофобия,
а у детей – все еще адаптация?!)
Что же такое с миром случилось,
Если гуманнейшая из профессий
тоже в чиновничью превратилась?!.
Радиофобия,
стань повсеместной!
Не дожидаясь добавочной встряски
новых трагедий,
чтоб новые тысячи,
пекло прошедшие,
делались зрячими, –
радиофобией, может быть, вылечим

мир

от беспечности, алчности, сытости,
от бездуховности, бюрократизма,
чтоб не пришлось нам по чьей-либо милости
в нечеловечество переродиться?!

http://www.stihi.ru/poems/2004/01/12-522.html

И сегодня я адресую его Луизе Винтон и всем авторам этой Резолюции, которых, возможно, ввели в заблуждение эксперты МАГАТЭ и ВОЗ. А, может, на самом деле им глубоко безразлична судьба жертв этой катастрофы, иначе они были бы более гуманны, и не допускали подобных высказываний, которые опять в буквальном смысле добивают пострадавших людей. – Уверена, что уже есть немало смертельных психологических реакций (инфарктов, инсультов и т.п.) на счету этой очередной «психологической помощи» официальных институций пострадавшим чернобыльцам.

Я назову лишь два из многих совершенно реальных негативных последствий подобных утверждений и высказываний.

Во-первых, неужели чиновники такого ранга не знают, что каждое слово, произнесенное с такой высокой трибуны или продекларированное столь высокой инстанцией, является формальной и неформальной инструкцией для чиновников всех уровней. А значит в Украине (а также в России и Беларуси) начнут сворачиваться и без того ежегодно сокращающиеся Чернобыльские программы и законы. Тем самым они не просто оставляют без своей абстрактной т.н. помощи пострадавших людей, уже сегодня «едва сводящих концы с концами», но в буквальном смысле выбрасывают их за грань выживания, значительно увеличивая смертность среди пострадавшего населения.

Во-вторых, все тот же психологический фактор. Неужели они до сих пор не усвоили, что подобные высказывания наносят ужасный психологический удар реальным жертвам Чернобыля, которые все эти годы стараются выжить, используя для этого все существующие методы реабилитации: от «здорового образа жизни» (25) и всех традиционных и не традиционных методов лечения до духовного совершенствования (кстати, многие чернобыльцы еще в условиях атеистического СССР стали глубоко верующими людьми). И, заметьте, без специальной так называемой психологической помощи этих высоких институций, на которую, думаю, опять будут направлены миллионные средства, т.е., по сути, на их собственные программы и фонды, а не на реальную помощь пострадавшим. Но самое страшное, что такой оценкой они в очередной раз перекрывают путь для чисто человеческого сострадания, т.е. даже для тех крох конкретной помощи конкретным жертвам от конкретных добрых и милосердных людей всего мира, которые могут поверить этой лжи и не откликнуться на новый конкретный зов о помощи (как в случае с Катюшей Матковской и др.). А значит, все эти тяжело выживающие и умирающие люди, вновь заклейменные «радиофобией», опять останутся наедине со своей бедой.

Еще раз хочу подчеркнуть, господа чиновники ООН, жертвам Чернобыля не нужна ваша абстрактная, мифическая спонсорская помощь, которую они не видели и не увидят. Они даже не надеются на ваше сострадание. Но они требуют элементарного уважения к их страданиям и бедам, которые вы усугубляете столь легкомысленными оценками и утверждениями.

Более того, жертвы Чернобыля были бы весьма признательны такой почтительной международной организации, как ООН, если бы там была принята Резолюция об осуждении и даже криминальной ответственности каждого, кто когда-либо еще посмеет клеймить их необоснованным и оскорбительным термином «радиофобия».

Стоит отметить, что тезисы названной Резолюции о десятилетии реабилитации и устойчивого развития районов, пострадавших от Чернобыльской аварии даже в пределах 30 км зоны отчуждения вокруг ЧАЭС, практически не вызывают сомнений. Конечно, если такая реабилитация будет разумной и выверенной с точки зрения радиологической обстановки в каждом конкретном населенном пункте (поскольку даже в отдаленных от станции селах мы обнаруживали места или пятна с очень сильным загрязнением и наоборот – рядом с 10 км. зоной жесткого контроля есть села с более или менее нормальной радиологической обстановкой и т.п.). Главное, чтобы они не стремились заселить саму 10 км зону вокруг станции, реально опасную для проживания людей еще на сотни, а то и тысячи лет (26). Особенно это касается города Припять, который, похоже, тоже хотели бы стереть с лица Земли, чтобы человечество забыло о Чернобыле, и атомные магнаты продолжили строительство своих крайне опасных объектов по всей планете.

Поэтому в заключение этой статьи хочу еще раз напомнить всем людям доброй воли, включая и столь высокую международную организацию, как ООН, об очень важной (в экологическом, социальном, культурном, политическом и психологическом аспекте) инициативе команды сайта Pripyat.com и редакции газеты "Літературна Україна" о предоставлении городу Припяти международного статуса города-музея, города-памятника наибольшей техногенной катастрофе планеты (21).

Мы были бы крайне благодарны Генеральной Ассамблее ООН, если бы эта инициатива была добавлена одним из главных пунктов Резолюции ООН по Чернобылю, чтобы город Припять еще многие годы продолжал быть Напоминанием и Предупреждением от новых подобных катастроф.

Примечания:

1. «Чернобыль, – быльник м., – быль ж. былье ср., – быльнякъ, коники, будыльникъ, крупный вид полыни…» (В. Даль).

2. «Третий Ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезде полынь; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки…» (Откровение Св. Иоанна Богослова, VIII-10,11).

3. 1 декабря 2007, когда я уже закончила перевод этой статьи на английский язык, мой австралийский друг Майкл Барри сообщил, что новое правительство Австралии под давлением общественности отказалось от планов строительства атомных станций. Слава Богу, что хотя бы там победил здравый смысл (см. сайт М. Барри «Ядерный цветок»: http://www.nuclearflower.com/index.htm).

4. См. статью почетного профессор Факультета Медицины г. Базеля, бывшего члена Комитета Директоров ТДР (специальная программа по исследованию тропических болезней) ВОЗ Мишеля Ферне : «Чернобыльская катастрофа и охрана здоровья», в которой автор разоблачает ситуацию и факты, сопряженные с исключительными отягощающими обстоятельствами, происхождение которых связано с существующим малоизвестным формальным договором, заключенном между ВОЗ и МАГАТЭ с целью не информировать общественность о последствиях таких катастроф как Чернобыльская, если на это нет согласия атомного лобби.

Секретные документы Министерства здравоохранения и других ведомств бывшего СССР о сокрытии реальных последствий Chernobyl не менее красноречиво подтверждают наличие такого преступного «Соглашения»:

1. Письмо начальника 3-го Главного управления Минздрава СССР Шульженко за № У-2617 от 27.06.86 «Об усилении режима секретности при выполнении работ по ликвидации последствий аварии на ЧАЭС», которым предписывалось:

4. Засекретить сведения об аварии;

8. Засекретить сведения о результатах лечения;

9. Засекретить сведения о степени радиоактивного поражения персонала, участвующего в ликвидации последствий аварии на ЧАЭС.

2. Разъяснение центральной военно-врачебной комиссии МО СССР от 08.07.87 № 205 за подписью начальника 10 ВВК полковника медслужбы Бакшутова В., адресованное военным комиссариатам:

* Наличие острых соматических расстройств, а также признаков обострения хронических заболеваний у лиц, привлекавшихся к ликвидации последствий аварии и не имевших признаков ОЛБ, не должно ставиться в причинную связь с воздействием ионизирующего излучения.

* При составлении свидетельств о болезни лиц, ранее привлекаемых к работе на ЧАЭС и не перенесших ОЛБ, в пункте 10 не отражать факт привлечения к указанным работам и суммарную дозу облучения, не достигшую степени лучевой болезни.

Это разъяснение не содержит указаний на определение болезни на основании данных исследования больного, а предписывает заведомое искажение этиологии (происхождения) заболевания, фальсификацию диагностики, а следовательно и неправильное лечение.

3. Согласно «Перечню сведений по вопросам аварии на Чернобыльской АЭС, не подлежащих опубликованию в открытой печати, передачах по радио и телевидению», утвержденному решением правительственной комиссии за № 514 от 29 февраля 1988 г., под ограничение подпадают следующие сведения:
Пункт 1. Сведения об уровне радиационного загрязнения по отдельным населённым пунктам, превышающие предельно допустимый уровень /ПДУ/.
Пункт 2. Сведения о показателях ухудшения физической работоспособности, потере профессиональных навыков эксплуатационного персонала, работающего в особых условиях на Чернобыльской АЭС, или лиц, привлечённых к работам по ликвидации последствий аварии.

4. Директивное письмо Первого заместителя Министра Здравоохранения СССР Щепина О.П. от 21.05.86 за № 02-6/83-6 на имя Министра Здравоохранения Украинской ССР Романенко А.Е., в котором указывается, что «в соответствии с ранее данными указаниями, лицам, подвергшимся воздействию радиоактивного излучения, находящимся в стационаре и не имеющим признаков острой лучевой болезни, при выписке устанавливается диагноз „вегето-сосудистая дистония“».

И далее: «работникам, привлекаемым к аварийным работам, при получении предельно допустимой лучевой нагрузки и в случаях их поступления в стационар для обследования, выставлять также диагноз „вегето-сосудистая дистония“, так как они практически здоровы и не подлежат привлечению к дальнейшим аварийным работам на установленный срок».

Таким образом, Министерство здравоохранения СССР заочно, без обследования больных и наличия клинических данных, без учёта состояния здоровья и индивидуальных особенностей каждого из пострадавших или больных в результате воздействия на них ионизирующего излучения, при отсутствии сведений о конкретной дозе облучения и стадии развития болезни, в нарушение медицинской этики и Конституционного права на охрану здоровья, требовало от всех подведомственных ему медицинских учреждений и работников признавать всех их здоровыми и выставлять заранее установленный министерством общий для всех, т.е. коллективный, диагноз «вегето-сосудистая дистония». (См. тут: http://x1986x.narod.ru/secret.html, а также в ст. В. Яковенко «Чернобыль: десять и более лет спустя»: http://chernobyl.onego.ru/right/bel.htm).

В нашем фильме «Порог» (17) есть эпизод, снятый весной 1988 во Всесоюзном научном центре радиационной медицины (ВНЦРМ АМН СССР) в Пуще Водице под Киевом. В этом эпизоде: больные пациенты этой клиники, собравшиеся во дворе, очень эмоционально рассказывают режиссеру фильма Роллану Сергиенко о лжи и двойных стандартах, господствующих в этом «медицинском» учреждении. Не буду описывать весь этот драматический эпизод, а приведу лишь «личную статистику» одного больного. Ликвидатор Николай Жуков рассказывает там о том, что на ликвидацию последствий аварии на ЧАЭС военкомат призвал 5 человек из его села (молодых и здоровых!). «В результате, – говорит он – четверо из них, кому записали максимально допустимые дозы облучения – 25 рентген, теперь тяжело больны. А молодой парень, которому поставили дозу 5 рентген, уже умер…» Что сам он (Жуков) – инвалид, имеет целый букет хронических болезней (которые он перечислил), затронувших практически все органы и системы организма. И, в заключении своего монолога, он показывает пять пальцев руки и говорит: «Смотрите! Нас было пятеро здоровых людей! Поскольку больных в Чернобыль не призывали! И что я могу делать теперь?!. Кто теперь возьмет меня на работу, такого больного?!. Кому я нужен такой?!..» К сожалению, вскоре он тоже умер! – Царство небесное ему!..

Приблизительно такая же «личная статистика» есть у большинства истинных жертв Чернобыля.

5. См. сайт «Первый Центр Женских Воспоминаний, Биографий и Свидетельств» (The First Center for Memories, Biographies and Testimonies of Women): http://www.internationalcenterofwomen.org/.

6. *"Чернобыльскую молитву" белорусской писательницы Светланы Алексиевич см. тут: http://www.lib.ru/NEWPROZA/ALEKSIEWICH/chernobyl.txt;

** Автор повести «Женщина в зоне» Светланы Йовенко также была инициатором и составителем уникального англо-украинского издания – фотоальбома «Чернобыль – рядом. Эйфория.», Киев, изд-во «Днипро», 2000 г.: http://www.4uth.gov.ua/chernobyl/memoirs.html, стихи Светланы Йовенко в рус. переводах см. тут: http://www.stihi.ru/poems/2005/11/26-646.html);

*** О великой украинской поэтессе и чернобыльской берегине Лине Костенко см. здесь: http://www.zn.ua/3000/3150/51758/ и здесь: http://poetyka.uazone.net/kostenko/.

7. Фотоальбом «Чернобыль: время преодолений», Киев, Чернобыльинтеринформ, 2001 г.: http://www.mns.gov.ua/chornobyl/photo-album/index.ua.php?m=J4.

8. Л. А. Ильин – академик АМН СССР, директор Института биофизики Минздрава СССР. Он же — главный творец Чернобыльской фальши и автор термина «радиофобия», который стал одним из главных среди психологических факторов ухудшения здоровья жертв Чернобыля. Именно за эту его активную деятельность, направленную на прикрытия еще одного из длинной цепи ужасных преступлений СССР, Л. Ильин с 1988 стал персоной нон-грата в Украине. И теперь этот человек – является главным экспертом (!!!) МАГАТЭ. –

«…Академик В. Легасов рассказывал писателю Алесю Адамовичу, что ежедневно докладывал обстановку на АЭС членам Политбюро, но их отношение было однозначно: „Кончайте там со своей аварией, у нас тут Запад шумит“. О ситуации премьер-министру Н.Рыжкову докладывало руководство двух пострадавших республик. Украинский партийный лидер В.Щербицкий просил помощи, а его белорусский коллега Слюньков преподносил обстановку как нормальную. Не случайно в Белоруссии эвакуация населения из пораженной местности началась лишь через три года после аварии. Не на шутку встревоженному населению преподносили испытанное лекарство – ложь. Сообща обеляли ситуацию партаппарат, советы и наука. Вице-президент АМН СССР Л.Ильин и руководитель Госкомгидромета СССР Ю.Израэль, прекрасно знавший масштабы бедствия, щедро раздавали успокоительные пилюли. А чтобы население не могло опровергнуть сфальсифицированные данные, была введена уголовная ответственность за использование гражданами дозиметров, в частности, при покупке продуктов на рынках и в магазинах. Проживающим в зараженных зонах правительство установило пятнадцатирублевую надбавку, которую языкастый народ тут же окрестил „гробовые“. Советские власти представили ложные данные и в МАГАТЭ. Они заявили, что выброс радиоактивных веществ в атмосферу составил 3%, в то время как в действительности он достиг 80%. Группа депутатов Верховного Совета СССР обратились в 1989 г. к Генеральному прокурору СССР А.Я.Сухареву с требованием о возбуждении уголовного дела против тех должностных лиц, которые своей ложью обрекли на тихое вымирание людей в зонах радиоактивного заражения. К концу 1989 г. депутаты получили ответ-отписку из Прокуратуры СССР, в которой сообщалось о привлеченных к уголовной ответственности руководителях Чернобыльской АЭС…» (Н. Мормуль «Тотальная ложь»: http://lib.rin.ru/doc/i/81517p.html).

После приподнятия завесы секретности с Чернобыльской темы стало очевидным – сколько вреда принесла эта тотальная ложь. Во-первых, в медицинском и социальном аспектах – когда люди не были обеспечены достаточной информацией и средствами защиты, что значительно увеличило полученные дозы радиации, кроме того эта ложь отодвинула сроки вероятной помощи жертвам.

Во-вторых, не псевдо, а реальным психологическим фактором, также значительно увеличившим последствия Чернобыльской катастрофы, стал именно пресловутый термин «радиофобия», которым в первые годы после катастрофы официальная медицина «заклеймила» пострадавших. Тем самым, вынуждая их постоянно доказывать медикам и окружающим, что их внезапные проблемы со здоровьем и их страдания действительно связаны с воздействием ионизированного излучения, а не с их мнительностью и «стрессами». Такое каждодневное доказывание, что «ты – не верблюд», искажение медиками реально ощущаемых изменений в организме, не сочувствие и непонимание окружающих, больше доверявшим лжи официальных властей, породивших твою беду и бросивших тебя наедине с нею – с каждым днем увеличивало чувство несправедливости, подавленности и безысходности реально пострадавших людей, также ухудшая их здоровье. Слава Богу, в 1988 году общественности (в том числе и с помощью нашего фильма «Порог») все же удалось пробить эту стену лжи и фальши, что сразу же намного облегчило психологическое состояние пострадавших и открыло путь для из социальной защиты.

9. Статья Любови Ковалевской «Помогите ребенку умереть» впервые была опубликована осенью 1995 года в газете «Зеркало недели» № 43 (см. полный текст этой статьи здесь: http://www.zerkalo-nedeli.com/nn/show/56/4284/; http://pripyat.com/ru/people_and_fates/2006/01/04/444.html).

10. Роллан Петрович Сергиенко – известный режиссер, автор целой серии фильмов о Чернобыле, в том числе нашего совместного фильма «Порог» (17). Больше о Роллане Сергиенко см. здесь: http://pripyat.com/ru/news/2006/01/19/502.html; а также интервью с ним Александра Сироты здесь: http://pripyat.com/ru/publications/2006/02/02/525.html.

11.    Юный город энергетиков был полон лозунгов советского времени, даже сейчас время все еще не стерло их следы. И, конечно же, главная улица Припяти, как большинство центральных улиц всех больших и малых городов СССР, называлась именем Ленина (впрочем, как и сама Чернобыльская Атомная Электростанция – ЧАЭС им. В.И.Ленина). Центральная площадь города, увенчанная белым и легким – словно парящим над суетным миром, зданием Дворца культуры “Энергетик”, расположена как раз на пересечение двух его главных улиц – проспекта Ленина и улицы Курчатова*. – Теперь пересечение этих улиц в центре города выглядит особенно знаменательно и даже символично, как пересечение двух его центральных идеологий: идеологии КПСС и идеологии атомной энергетики, которые и стали главной причиной его гибели. С того самого мгновения одной из задач уже мертвого города Припять стала – приблизить окончательную смерть обеих этих сверх опасных идеологий!..

* Курчатов И.В. – (1903–1960), один из создателей ядерной физики в СССР, основатель и первый директор Института атомной энергии (с 1943, с 1960 – имени Курчатова), академик АН СССР (1943). Примечательно, что именно Курчатову принадлежат слова лозунга на одной из трех 16-этажек Припяти  “Хай буде атом робітником, а не солдатом” (в переводе на украинский  язык).
К “ликвидации” последствий аварии на ЧАЭС были в разной степени причастны академики-ядерщики В. Легасов и А.Александров. Все три академика не представляли себе будущего без “мирного атома” – но двум последним после Чернобыля довелось понять, что слово “мирный” теперь требует таких аргументов, каких у них в запасе не оказалось… Александров, разработчик реактора РБМК и президент АН СССР, ушел со своего поста летом 1986 года. Легасов покончил с собой, спустя два года после Чернобыльской катастрофы (26 апреля 1988), надиктовав перед этим мемуары о ней.

12. Про Анатолия Клопотенко см. ст. «Наш Батя» В. Красильник,  газета «POST CHERNOBYL»,  № 9, вересень 2004 р.: http://pripyat.com/ru/people_and_fates/personalities/2005/12/17/389.html.

13. Объявление о временной эвакуации населения г. Припяти (как нам объясняли тогда – на три дня, а оказалось на всю жизнь!) первый раз прозвучало по городской радиосети 27 апреля 1986 г. в 13.30. Аудио запись реального объявления об эвакуации вы можете загрузить здесь: http://pripyat.com/ru/media/. Вот текст официального объявления об эвакуации:

«Внимание! Внимание! Уважаемые товарищи!

Городской совет народных депутатов сообщает, что в связи с аварией на Чернобыльской атомной электростанции в городе Припяти складывается неблагоприятная радиационная обстановка. Партийными и советскими органами, воинскими частями принимаются необходимые меры. Однако с целью обеспечения полной безопасности людей, и в первую очередь детей, возникает необходимость провести временную эвакуацию жителей города в близлежащие пункты Киевской области. Для этого к каждому жилому дому сегодня 27 апреля, начиная с 14-00 часов, будут поданы автобусы в сопровождении работников милиции и представителей горисполкома. Рекомендуется с собой взять документы, крайне необходимые вещи, а также на первый случай продукты питания. Руководителями предприятий и учреждений определен круг работников, которые остаются на месте для обеспечения нормального функционирования города. Все жилые дома на период эвакуации будут охраняться работниками милиции.

Товарищи, временно оставляя свое жилье, не забудьте, пожалуйста, закрыть окна, выключит электрические и газовые приборы, перекрыть водопроводные краны. Просим соблюдать спокойствие, организованность и порядок при проведении временной эвакуации.»

Впервые после эвакуации объявление прозвучало в нашем фильме «Порог» (http://pripyat.com/ru/media/video_news/2006/04/20/788.html), теперь же оно звучит почти во всех фильмах о Чернобыле.

14. Об этом же факте незадолго до смерти говорит подполковник Анатолий Николаевич Клопотенко в фильме испанских кинематографистов «Радиофобия», 2005 г. (http://pripyat.com/ru/media/video_news/2006/12/22/1434.html), также это эпизод см. в коротком трейлер фильма здесь: http://www.lunapictures.com/Demos/Radiophobia/RADIOPHOBIA.wmv).

15. См. Любовь Сирота «Радиофобия»: http://www.stihi.ru/2004/01/12-522 . Также см. видео: http://www.youtube.com/watch?v=6kD1XrhHLzw.

16. Многие факты проявления высокого милосердия уже описаны в книге Натальи Барановской «Украина. Чернобыль. Мир» (Киев, Ника-Центр,1999), однако, насколько мне известно, эта книга так и не дошла до широкого читателя.

17. О нашем фильме «Порог» см. в разделе «Медиа» сайта Pripyat.com: http://pripyat.com/ru/media/video_news/2006/04/20/788.html (там же можно загрузить и посмотреть сам фильм: http://pripyat.com/media/movie/porog.pripyat.com.avi).

18. Об этом, а так же о ежегодной международной акции «Спасенная планета» см. здесь: http://orantas.livejournal.com/8126.html .

19. См. ст. доктор исторических наук Станислав КУЛЬЧИЦКИЙ «Голодомор 1932 – 1933 гг. как геноцид: пробелы в доказательной базе» (http://www.day.kiev.ua/177921/).

20. Об организаторах Интернет-проекта pripyat.com см. здесь: http://pripyat.com/ru/organizators/.

21. Текст ОБРАЩЕНИЯ Президенту, Правительству и Верховной Раде Украины, Главам всех стран мира, Совету Европы, ЮНЕСКО, ООН о предоставлении городу Припяти международный статус Города-Музея, Города-Памятника наибольшей техногенной катастрофе планеты см. здесь: http://pripyat.com/ru/news/2006/02/14/557.html.

22. Цитата из последнего интервью нашего знаменитого земляка оперного певца Анатолия Соловьяненко украинскому ТВ (о нем см. здесь: http://kkre-43.narod.ru/solovyan.htm).

23. Например, даже в первые месяцы после катастрофы из-за бюрократической несогласованности мы с подругой не смогли получить даже по 50 советских рублей от международного Красного Креста. Правда, тогда в Полесском (где, после эвакуации, временно разместились штабы всех Припятских организаций и предприятий) мы получили аж по 15 руб. т.н. подъемных.

24. Также нас все время пытаются убедить, что главным из психологических фактором заболевания населения, после «радиофобии» (15), является стресс, связанный с переселением и постоянными социально-экономическими проблемами. Не отрицая наличия и влияния всех этих видов стресса, могу лишь напомнить, что условия выживания в бывшем СССР сделали людей сверх выносливыми, особенно к стрессам. Говорят же: что для европейца или американца – смерть, для бывшего жителя СССР – сущий пустяк! И это – правда!..

Например, подобно большинству жителей бывшего СССР, до Чернобыля я также имела слишком множество личных стрессов от слишком тяжелых жизненных ситуаций и проблем: от длительного не имения жилья и постоянной нехватки денег; тяжелого развода с отцом моего сына, поиска нового места жительства и работы, практически без средств даже для пропитания с маленьким ребенком на руках, (слава Богу, все это я нашла тогда в Припяти) – до смерти моей мамы, которая была слишком тяжела для меня и т.д. и т.п. Уже не говоря о социальных и политических проблемах, и, прежде всего, – это отсутствие свободы, то есть жизнь в душной атмосфере постоянной безысходности и безнадежности (кто не жил в условиях полного отсутствия свободы, едва сможет понять этот постоянно присутствующий психологический фактор, давление которого невозможно сравнить ни с какими стрессами и боязнями!!!). И главное, по крайней мере, три раза (не считая частые переезды по чужим, снимаемым квартирам!) я была вынуждена поменять различные места жительства: от прощания с любимым тогда городом детства и юности Фрунзе (столица Киргизии, ныне Бишкек) и переезда вместе с родителями на нашу прародину – Украину в 1975: сначала – в не полюбившийся мне тогда г. Херсон (где я имела слишком мрачную и безнадежную жизнь), а затем уже с мужем – в понравившийся молодой город Комсомольск Полтавской области; и, наконец, после развода – в юный, прекрасный и сразу же полюбившийся город Припять, куда я переехала, оставив моему бывшему мужу (и его новой жене!) только что с трудом полученную новую квартиру и т. д., и т.п. Но все эти стрессы и проблемы только мобилизовали мои силы, лишь увеличивая и активизируя деятельность и трудоспособность!!! При этом тогда я не просто была абсолютно здорова и чрезвычайно активна, – я всегда знала (ощущала!), что я могу делать все (от любой самой тяжелой физической, интеллектуальной и творческой работы – до любых психологических и эмоциональных нагрузок!!!).

НО после Чернобыля моя жизнь кардинально изменилась уже через полгода, когда я в первый раз в жизни (за исключением роддома!) попала в больницу (после временной потери зрения и в тяжелом состоянии), где я пробыла почти три месяца (а потом начались постоянные больницы, операции, ВТЭки и т.п.)!.. Но больше всего тогда меня угнетали даже не различные, часто внезапные боли, неожиданные потери сознания и постоянная, непривычная слабость, – а именно внезапно резко нарушенный ритм жизни, когда я вдруг поняла, что не могу почти ничего (какое-то время я, по привычке, все еще обещала кому — то что-то сделать, но все чаще я не могла выполнить эти обещания!). Т.е. мне, как другим пострадавшим, пришлось слишком долго адаптироваться к новому ритму и образу жизни. Даже теперь, хотя я уже давно научилась радоваться всему, что мне удается сделать (даже самой малости!), иногда я все же впадаю в отчаяние от моей нынешней сверхнизкой трудоспособности. Сознаюсь, что и эту, обещанную Наталье Фернандез, статью я писала больше года (малыми порциями и с большими перерывами), хотя до Чернобыля (или, как у нас говорят, «до войны») я написала бы ее всего за пару ночей!.. Но, что самое главное, я бы с большим удовольствием тратила остаток сил на реализацию творческих планов, которые гораздо приятнее и светлее Чернобыльской темы. Однако, к несчастью, постоянное стремление известных сил замолчать или извратить последствия этой безвременной трагедии и чисто человеческие проблемы большинства настоящих, а не ведомственных, чернобыльцев практически не дают возможности заняться чем либо иным.

25. Кстати, о «здоровом образе жизни» – среди пострадавшего населения людей с вредными привычками гораздо меньше, чем даже среди обычного населения Европы и США, не говоря уже о действительно страдающих от этих проблем России и Белоруссии (Украина же, в этом смысле, ни чем не отличается от других европейских стран). – Поскольку большинство даже из тех пострадавших, кто до Чернобыля имел вредные привычки, из-за серьезных проблем со здоровьем бросали пить и курить (например, тот же Анатолий Клопотенко, который до Чернобыля был заядлым курильщиком, после возвращения из зоны сразу же полностью отказался от этой вредной привычки из-за резкого ухудшения здоровья). Возможно, данные т.н. экспертов о вредных привычках среди пострадавшего населения базируются на их наблюдениях за «ликвидаторами» и теми, кто сейчас работает на территории Чернобыльской зоны, поскольку, не секрет, что уже с первых месяцев после Чернобыльской катастрофы там было широко распространено мнение, что алкоголь уменьшает влияние радиации, поэтому опьянение стало нормой для рабочих зоны и станция – я также могу свидетельствовать об этом, к сожалению! Но этот факт нельзя распространять на всех ликвидаторов и, тем более, на эвакуированное население и всех пострадавших людей, потому что подавляющее большинство из нас – люди, не пьющие и не курящие! Даже те несколько судеб чернобыльцев, которые я затронула в этой статье, опровергают ложный тезис этой Резолюции, что «нездоровый образ жизни, курение, алкоголизм имеют более откровенно выраженный негативный характер, нежели радиация», поскольку почти все герои этой статьи даже до Чернобыля не имели вредных привычек.

Таблица І.1.1 (Монография «Чернобыльская катастрофа»:

http://stopatom.slavutich.kiev.ua/1-1-1a.htm

Активность радионуклидов в реакторе 4-го энергоблока ЧАЭС на момент аварии

* В порядке возрастания Т(½).
** В скобках указан период полураспада материнского радионуклида.

--------------

Также необходимо принять во внимание, что во время самой аварии и в ходе ликвидации ее последствий там были сформированы новые элементы. Украинский академик биофизических наук Д.М. Гродзинскимй еще в 1988 году писал о более чем 200 радионуклидов. Но самыми опасными, на его взгляд, являются так называемые “горячие частицы” – сплав различных элементов со свинцом, сотни тонн которого были сброшены в разрушенный реактор.

Заметьте, что ныне существующие приборы способны отслеживать наличие лишь некоторых радионуклидов, усвоенных человеком: кратко живущий йод и долго живущий стронций и цезий. Присутствие же “горячих частиц” в организме человека (в большей степени – в легких) белорусские ученые смогли наблюдать лишь в телах уже умерших жителей пострадавших районов, причем они обнаружили, что одна “горячая частица” облучает ткань вокруг себя до 3000 БЭР (биологический эквивалент радиоактивности). Не случайно это были трактористы и механизаторы, работающие на загрязненных полях, среди которых уже в 1988 г. участились случаи смертности от рака легких, и тем чаще – чем ближе к зоне жесткого радиоактивного контроля они работали.

При всем этом, приходится констатировать, что ложь о Чернобыле – действительно самый радиоактивный элемент на Земле!

Любовь СИРОТА,

ПЧ 2008\3- 22 (75- 94) Январь –Июнь

 «...Я И СЕГОДНЯ ТАМ, В ЧЕРНОБЫЛЬСКОЙ ЗОНЕ»

Вот уже скоро будет два года, как не стало Петра Павловича Зборовского. Читал о нем я статьи разных авторов, мы даже познакомились с ним в национальном музее «Чернобыль», хотелось взять у него собственное интервью: слишком много у меня накопилось к нему вопросов. Но все как-то откладывалось, то у него обострение болезни (а он в последние годы сильно болел), то мои газетные дела затягивали в бесконечную текучку. Но вот и все… Больше никто не возьмет у него интервью.

На счастье, я познакомился с известным талантливым журналистом Сергеем Бабаковым, которому я посетовал на то, что не успел взять интервью у Петра Зборовского. Сергей по-простецки: «Чего? Бери мое интервью в «Зеркале недели» за сентябрь 1998 года".

Вот такой вот путь Петра Зборовского до нашего читателя. Уверен, что они будут благодарны Сергею Бабакову за то, что он успел вписать, как говориться, в анналы истории имя Петра Зборовского. Он достоин этого…

Анатолий КОЛЯДИН

 Перед рыбалкой заехали с товарищем в гаражный кооператив за снастями. «Порядки у вас здесь прямо-таки армейские», — заметил я своему спутнику, наблюдая скрупулезную проверку пропуска дежурным по КПП. «Это точно, — согласился тот, — в охране-то у нас в основном бывшие военные. Кстати, ты же давно хотел написать о трудоустройстве «отставников». Напиши о наших. Один из них, говорят, в 86-м воду из-под четвертого блока откачивал. Помнишь, тогда об этом много писали. Его Петром зовут. Я как-то раз с ним общался — интереснейший человек»...

Через несколько дней, в смену Петра Павловича Зборовского, мы сидели с ним в «дежурке» гаражного кооператива и говорили о событиях двенадцатилетней давности...

— Накануне встречи с вами посмотрел изданный в 1989 году справочник «Чернобыль: события и уроки». Так вот, в нем написано, что откачка радиоактивной воды из-под реакторного помещения 4 энергоблока была поручена пожарным. А вы, как я знаю, бывший офицер Гражданской обороны...

— Да, я «гэошник». В апреле 1986 года служил командиром четвертой механизированной роты Киевского полка ГО. 26 апреля, в пятницу, была общеполковая вечерняя поверка. Закончилась она поздно, и я остался ночевать в казарме. Ночью полк подняли по тревоге: «Авария на атомной станции в Припяти. Горит трансформаторное масло». Подробностей никаких. Вызвали со всех концов города своих офицеров, выстроили технику в колонну. Где-то в шесть утра, как и было предусмотрено боевым расчетом, в Припять ушел мобильный отряд во главе с командиром полка полковником Владимиром Васильевичем Гребенюком. Человек сто солдат и офицеров, десятка три машин. Из моей роты в его составе убыл на ЧАЭС взвод старшего лейтенанта Макеева. Я сам остался в части. Особой тревоги эти события не вызвали — я тогда уже шестнадцать лет служил в ГО и за это время в ликвидации каких только аварий не участвовал. Где-то под вечер стали говорить, что рванул четвертый реактор. На усиление моботряда уехали еще несколько офицеров. Во второй половине следующего дня поступила команда развернуть на базе полка 731-й батальон. Вечером стали прибывать первые люди.

— Это было специальное подразделение для ликвидации аварий на атомных станциях?

— Нет. Обычный батальон химической защиты. Рассчитан он был на случай войны и комплектовался солдатами и офицерами запаса. Три роты, несколько отдельных взводов. Около трехсот человек. Только две должности — командира батальона и начальника штаба — занимали кадровые офицеры подполковник Николай Босый и капитан Сергей Волков. «Приписников» привозили из всех военкоматов Киева и области. За ночь их переодели в военную форму, распределили по подразделениям. Я работал на пункте приема офицеров. Утром 29-го, уже перед посадкой на машины, командир полка полковник Гребенюк (он прибыл накануне из Припяти за этим батальоном) принял решение усилить химбат еще четырьмя кадровыми офицерами. В их числе был и я. Только и успел послать солдата за «тревожным» чемоданом и полевыми брюками. Переодевал их уже в машине. Было такое чувство, что скоро вернусь. Ну, день-два, пока солдаты привыкнут к штатным командирам... Домчались до Чернобыля быстро и сразу под вертолеты — загружать их песком, доломитом, свинцом. Жарища, пыль, грохот двигателей. И так с раннего утра до позднего вечера...

— Как же вы оказались на самой ЧАЭС?

— 1 мая со станции в сторону площадок, где мы работали, пошло красное облако. Вертолеты заглушили. Людей срочно на машины и за Чернобыль. Наш лагерь был на северной окраине города, километрах в 6-7 от станции. Все в нем бросили, только полевые кухни успели забрать — и удирать. Больше на то место уже не возвратились. Другой лагерь разбили рядом с Дитятками. Туда и подвезли новые палатки, постельное белье, обмундирование. Вечером организовали баню, вымыли солдат, сменили одежду. Где-то к полуночи дошла очередь до офицеров. Только вышел из-под душа, стою, вытираюсь, слышу — меня кто-то ищет. Заходят в палатку незнакомые генерал-майор и полковник. Генерал спрашивает: «Кто капитан Зборовский?». Я отозвался. «Собирайтесь. Вас вызывает председатель правительственной комиссии». Посмотрел на часы — час ночи. А я как утром позавтракал — и больше ни крошки во рту. А тут еще наш однополчанин, который имущество доставил, выпить привез. Мы после бани планировали принять «для профилактики» граммов по сто. Тогда ведь сухой закон был — все втихаря. «Пока не поужинаю, — говорю — никуда не поеду». Генерал отвечает: «Хорошо, мы подождем». Поел. До спиртного, конечно, не дошло. Перед отъездом Володя Клименко — он сейчас начальник штаба ГО Киева — говорит: «Не волнуйся, Петя, у меня заначка есть — мы тебе оставим»...

— Генерал объяснил вам, зачем вызывают?

— Нет, не объяснил. «Там узнаете». Приехали в Чернобыль. Правительственная комиссия работала в здании райкома партии. У двери милиционер, вход по пропускам. Поднялись на второй этаж. В приемной секретарь — шустрый такой, «Фигаро здесь — Фигаро там» — проинструктировал, кому и как докладывать. Захожу в зал заседаний, докладываю о прибытии. Навстречу поднимается из-за стола Силаев, председатель правительственной комиссии по ликвидации аварии на ЧАЭС. Среднего роста такой, голова вся седая. Стал так, по-военному, строевую стойку принял, руки по швам: «Товарищ капитан, вам поставлена правительственная задача откачать воду из-под четвертого блока». Я и подумать ничего не успел — отвечаю: «Есть». Силаев: «Подробности узнаете в штабе у военных. Они в исполкоме. Готовность к работе — 9.00». Вот и весь разговор.

Спускаюсь по лестнице, а в голове... «Что ж я там за пятнадцать минут успею? Получу свои 700 рентген, и конец...» К тому времени я уже знал от Сани Логачева — командира взвода из нашего полка, который 27 апреля разведку у четвертого блока проводил, — что у стены реактора 2800 рентген. Я еще с училища помнил: 700 рентген — смертельная доза. Вот и прикинул, что хватит меня на четверть часа. Думаю: «...Это все! Что же делать? А может, ну их к чертовой матери — эти погоны?..». Иду через площадь в исполком, а навстречу командир полка и зампотех. Гребенюк спрашивает: «Ну что, Петро, какую задачу поставили?». Я рассказал. А зампотех подполковник Букатынский сочувственно так говорит: «Раз у стены 2800, то сколько же под реактором?». Чувствую: если они меня сейчас пожалеют — заплачу...

— А почему выбор пал именно на вас?

— Не знаю. Думаю, сыграло роль то, что я много лет был командиром трубопроводного взвода, хорошо освоил насосные станции. Меня по учениям, показным занятиям в управлении ГО штаба Киевского военного округа многие знали... Когда пришел в опергруппу, меня со всех сторон обступили, стали расспрашивать, что, как. Генерал Шматко — он был тогда старшим — уточнил, какие средства для выполнения задачи мне надо: сколько может понадобиться людей, какую технику взять. «Сам, — говорю, — поеду в полк и подберу все необходимое». Генерал одобрил — так надежнее. Я созвонился с полком, рассказал, что мне надо, на машину — и в Киев. К приезду насосные станции уже были готовы — только проверил комплектность, заканчивалась погрузка труб. Люди были из пожарной роты нашего полка Гражданской обороны. Всех солдат я хорошо знал, раньше служил в этом подразделении — месяца четыре как ушел со взвода на механизированную роту. Со мной поехали и трое офицеров. Командир роты капитан Акимов Николай Михайлович и два командира взводов: лейтенанты Вадим Злобин и Гена Хецев. К рассвету все было готово, и мы пошли на Чернобыль. Колонну вел замкомандира полка, теперь уже покойный подполковник Анатолий Иванович Харин.

— А дома вам удалось побывать?

— Да, заехал на несколько минут. Еще в коридоре разделся до трусов. Чего нести всю эту гадость на одежде в квартиру? Разбудил жену: мол, у меня все нормально, не волнуйся. Я ведь в Чернобыль уезжал — ничего ей не сказал. Телефона у нас тогда дома не было. Поцеловал спящего сына. Ему тогда двенадцать было. Жене ничего говорить не стал. Думаю, если что — потом расскажут, а так... Зачем зря волновать? В общем, попрощался...

В девять был у Силаева. «Готовы?» — спрашивает. «Так точно!» «Хорошо, не торопитесь. Еще не решили, куда воду откачивать. В десять вы должны присутствовать на заседании правительственной комиссии, а пока разместите людей. Можете занять любое удобное вам общежитие». Я поставил задачу командиру взвода лейтенанту Хецеву заняться устройством людей, а мы с командиром пожарной роты капитаном Акимовым на разведку — надо же знать, где предстоит работать. Подъехали к станции с тыльной стороны. Хорошо был виден разрушенный реактор. А дозиметрический прибор внутри БТРа с электронной цифровой шкалой. Смотрю сверху, с брони, цифры замелькали: «600... 700... 800 рентген». Кричу водителю: «Давай, хлопчик, назад!» Ушли... Приезжаю в райком. Началось заседание правительственной комиссии. Заслушивались самые разные предложения о том, куда эту воду деть, но единого мнения не было. Спорили, спорили. В конце концов Силаев назначил очередное заседание на более позднее время, а главному инженеру и мне поручил выехать на станцию и на месте определить, где и как откачивать воду.

— А разве к этому времени место откачки еще определено не было?

— На теоретическом уровне: «Можно здесь попробовать, а можно здесь...» Мы приехали на станцию, стали прикидывать, откуда можно добраться до воды. Под блоком шел технологический канал, но для того, чтобы добраться до него, надо было проделать отверстие в бетонной стене. Предложения были самые разные: пробить его выстрелом из орудия или гранатомета, прожечь кумулятивной миной. Но кто мог сказать, как поведет себя реактор после такой стрельбы? Решили не рисковать — пробивать отверстие вручную. Построил пожарную роту, объяснил задачу, говорю: «Дело опасное. Нужны добровольцы». Потом в газетах писали, что весь строй сделал шаг вперед. Реально вышли пятеро: сержанты Паша Авдеев и Ваня Максимчук и два ефрейтора Игорь Малодушев и Саня Коршунов. Был еще и командир взвода лейтенант Хецев, но офицера я оставил — кто-то же должен людьми командовать, а эти четверо ребят поехали со мной. На БТРе подошли к стене. Уровни там были большие. Я посчитал — не больше чем по 12 минут можно работать. Хлопцы по двое из БТРа выбегали и пробивали стену кувалдами. Вижу, трудно идет дело, не уложимся во время — давай им помогать. Проделали дыру. Меня, как водолаза, веревкой обвязали (никто же не знал, что там, за стеной, вдруг такие уровни, что сознание потеряю), и я полез. В туннеле можно было свободно передвигаться, темновато только. Иду, иду. Слышу под ногами начало хлюпать. От воды тепло шло — 45 градусов тогда была. Сероводородом несло здорово. Осмотрелся: нет, здесь со станциями и трубопроводами не развернуться. Стал искать дальше. Поднялся по какой-то лестнице, смотрю — вроде подходит. Уже после взял с собою провожатого со станции, двух солдат и добрался с ними туда через 3-й блок. То, что надо!

— А что это было за помещение?

— Технологический зал между третьим и четвертым блоками. Туннель такой. По габаритам — с железнодорожный вагон. Там еще рельсы были проложены. Мощные ворота на въезде... Доложил правительственной комиссии, что место, откуда можно откачивать воду, найдено.

— А как проходили заседания комиссии? Что запомнилось?

— Детали помню уже плохо. Усталость была большая. Спать тогда удавалось урывками, по нескольку минут. Я и не брился в те дни, но никто тогда на это внимания не обращал... Силаев — это, конечно, величина. Простой такой. Так он все умело вел. Строгий, но вежливый. Ни разу не заматерился, хотя поводов там хватало. Умел выслушать. Мнений по любому вопросу высказывалось много. Иногда до крика доходило — спорили. Запомнился полуночный звонок Горбачева. Его голос был хорошо слышен в комнате: «Ну что, приняли решение, куда девать воду? У меня здесь тоже рабочая группа сидит, думает. Думайте и вы...». А температура воды постепенно все повышалась — реактор не затухал. Что произойдет, если бетон под ним разрушится и он ухнет в воду, — никто не знал... И еще остались в памяти слова академика Велихова, не помню уже по какому поводу: «Это военным надо поручить. Они без лишних вопросов задачу выполнят. И условий, как другие, ставить не будут»... Сижу на заседаниях, слушаю. Вокруг академики, генералы. А я как пешка. Да я и был пешкой... На пятом или шестом заседании комиссии Силаев мне говорит: «Зборовский, откачивайте воду в хранилище ХЖТО (хранилище жидких топливных отходов). Задача понятна?» «Никак нет», — отвечаю. «А что ж тут не понятно? Есть пункт «А» — четвертый блок и пункт «Б» — хранилище ХЖТО. Ваша задача — перекачать воду из пункта «А» в пункт «Б».» «Это-то понятно, — говорю, — но я на этих двухстах метрах всех своих людей пожгу. Там же у блока 2800, у ХЖТО — под тысячу рентген!» Силаев смотрит на ту схему, что перед ним, а там цифры совершенно другие, на порядок ниже. «Кто отвечает за разведку?» — спрашивает. «Генерал Витальев» (фамилия по просьбе П.Зборовского изменена. — Прим. автора).

Минут через десять прибыл генерал. Я ему говорю: «Что же вы, товарищ генерал, даете такие данные разведки? Мы ведь с главным инженером и капитаном Акимовым в этом районе уже трижды побывали. Как вашей карте верить?». Тот стал что-то возражать. Силаев послушал, послушал и поручил главному инженеру взять двух дозиметристов со станции, генерала, меня и ехать на место разобраться. Сели мы с генералом в БРДМ (главный инженер уже до этого со мною туда ездил и не стал набирать лишние рентгены), едем. Генерал в машине, я сверху на броне. Водитель был другой, не тот, с которым мы раньше по этому маршруту ездили, — солдат-то надо менять, чтобы не переоблучались. Я ему командую, где направо, где налево. До 4-го блока остается метров пятьдесят. Прибор как пошел считать: «800… 850...» Генерал давай хвататься за рычаги — пытался включить заднюю передачу, а там ведь четыре рычага коробок отбора мощности. Солдат ко мне, чуть не плачет: «Товарищ капитан, скажите ему! Сейчас обломаемся!»... Едем назад. Генерал говорит: «Может, не будем докладывать?». Я ему: «Согласен! Если вы вместо меня пойдете воду откачивать»... Он глаза в сторону отвел и всю обратную дорогу промолчал...

— И что же вы доложили Силаеву?

— Я ничего не докладывал. Когда зашли к нему, он меня спрашивает: «Ну что, товарищ капитан?» Я молчу, смотрю на главного инженера. Тот: «Все как докладывал Зборовский». Тут подбегает к генералу командующий ставкой генерал армии Герасимов. Погоны с него сорвал, фуражка генеральская на пол упала. Мать-перемать: «И вы посмели! Эти доклады в Москву идут! Вон отсюда!»... Витальев ушел... Силаев обращается ко мне: «С ХЖТО понятно. Что же предлагаете вы?» А я каждый раз, когда на станции бывал, расспрашивал ребят из дежурной смены, куда б эту воду откачать. И вот накануне этого разговора с Силаевым заступивший дежурный инженер говорит мне: «Что вы тут двое суток колотитесь? В конце станции, за территорией, есть два резервуара и железнодорожная ветка к ним подходит». Дал нам сопровождающего, и мы с Акимовым поехали посмотреть. Точно: метрах в ста от Припяти два бассейна тысяч на двадцать-двадцать пять кубов. Один был пустым, второй наполовину заполнен чистой водой — мы ее потом в Припять откачали. Уровни там небольшие — максимум полрентгена. Как раз то, что мы искали. Сверху воду, чтоб не испарялась, можно было залить каким-нибудь негорючим техническим маслом. Все это я доложил Силаеву. Тот тут же поставил задачу академику Александрову проработать это предложение и объявил на два часа перерыв... Я пошел искать, где бы перекусить, и встретил по дороге подполковника Миронова — начальника инженерной службы ГО Киевского округа. Он был в курсе и спрашивает: «Петя, зачем тебе с металлическими трубами связываться? Попроси у Силаева пожарные насосные станции ПНС-110. У них все рукавные ходы гибкие и производительность в два раза выше, чем у наших насосов...» Как я сам до этого не додумался? Прикинул, посчитал... На очередном заседании правительственной комиссии поднимаю руку: «В МВД есть станции ПНС-110...» Генерал армии Герасимов меня перебивает: «Вы что, хотите переложить выполнение задачи на МВД?». «Нет, — отвечаю, — у меня все солдаты обучены, справятся, а вот техники нужной не хватает». Силаев кивает мне: «Продолжайте!» Я зачитал свои расчеты, характеристики насосных станций. Прозвучало все это убедительно. Тут же были отданы распоряжения о выделении всего необходимого...

— А что это за насосные станции ПНС-110?

— Вы их наверняка видели. Типа пожарных машин, только с насосной установкой в кузове. 110 литров в минуту перекачивают! Получали мы их в Чернобыльском пожарном депо. Тут прибегает посыльный: «Вас снова на заседание!». Оказалось, температура воды стала подниматься и дошла до 80 градусов. Мне поставили задачу ускорить подготовку к откачке. Вернулся в депо, построил пожарных. Говорю: «Хлопцы, будем делать откачку воды из-под четвертого блока. Мне нужны только водители, но если кто из расчета насосных станций пойдет со мною, то будет, конечно, лучше — вы свою технику знаете. Если нет — справимся сами». Вышел майор Нагаевский из Белой Церкви и с ним пять человек. Правда, один потом драпака дал. Пришел расчет из Житомира. Многих фамилий уже не помню — пусть ребята не обижаются. Сколько лет никому не рассказывал — кое-что уже подзабылось. Ну, и моих двадцать ребят. На лугу развернули рукавные ходы, проверили станции. К началу второго ночи были готовы к действиям. Позвонил секретарю Силаева, доложил. Тот уточнил у Силаева: «Ждите команды!» Утром снова: «Ждите». Я, пока суд да дело, разыскал начальника караула, охранявшего станцию, — нам ведь надо было проделать проход в ограждении напротив бассейнов. (Возле четвертого блока к развалинам можно было подъехать свободно, а остальная территория охранялась, электрические заграждения были под напряжением.) Тот сам этот вопрос решить не мог, пришлось мне звонить в Киев. Там пообещали отключить напряжение на нужном нам 362-м участке. Оставалось ждать команды...

— А почему же ее не давали?

— Обстановка тогда была сложная. Опасались взрыва реактора. Но вечером 5 мая все-таки поступила команда «вперед». Подъехали мы к забору станции. Я бросил кусок проволоки на ограждение — искрит. Разыскивать того, кто отключит напряжение, было некогда. Даю команду. Обрушили БТРом бетонные плиты забора. Потом поставили БРДМ, направили его, водитель выпрыгнул, и машина пошла мять проволоку. Все засверкало, заискрило. Отключился участок в 18 метров. Пробили второй проход в заборе. Стали укладывать трубопровод. А это километра полтора. Каждые 20 метров надо было соединять муфты. На участке метров в двести пятьдесят было особенно опасно: от 250 до 800 рентген, а потом — ближе к первому блоку — спад до 50-80 рентген и ниже. Завели и установили в туннеле насосные станции. БТРом вырвали лестничный марш — он мешал опустить всасывающий рукав. Запустили насос. Все вроде нормально — вода пошла. Убрали людей в безопасное место и только вроде вздохнули, а насос поработал, поработал и заглох. Пошли с Колей Акимовым разбираться, в чем дело. Осмотрели ПНС — вроде все в порядке. Надо проверять в работе. Запустили двигатели. Ждем. Смотрим, туннель начинает все больше заполняться дымом. Двигатели «чих-чих» и остановились. Пришлось открывать ворота в помещение. Уровень радиации подскочил сразу в десять раз — 250 рентген! Но деваться некуда — так и держали ворота приоткрытыми. Один поход к насосам и обратно — если быстро — это 3-4 рентгена. Каждые три с половиной часа надо было доливать бензин. А тут еще одна станция через восемнадцать часов работы вышла из строя — пришлось ее менять... Только вроде работа наладилась — новая беда. Какие-то разведчики на гусеничном ходу подъехали к четвертому блоку и повредили наши трубопроводы. С вертолета, который вел наблюдение, сообщают, что видят фонтаны. Пришлось устранять повреждения, а у меня шесть человек осталось и у всех уже по два десятка рентген...

— А какие тогда были установлены предельные дозы облучения?

— Когда мы начинали работу, их еще не было. Я знал, что в боевой обстановке допускалось получение 50 рентген в течение четырех дней. А сколько в мирное?.. Зная, сколько «светит» вокруг, конечно, было страшно. «Никто не хотел умирать». Помните такое название фильма? Вот и там так. Каждый час надо было проводить замеры уровня и температуры воды. Результаты по телефону докладывал Силаеву, а ночью его секретарю. Ходить к насосам приходилось через первый, второй и третий блоки. Шли только по двое. Боялись, вдруг один потеряет сознание или ориентацию. И вот мне в очередной раз идти. Посмотрел по учету, у кого там рентген поменьше, и говорю одному офицеру-пожарнику: «Пошли со мной!». Он отказывается. Я построил всех офицеров, говорю ему: «Не буди во мне зверя! Если ты, падла, не пойдешь — сейчас дам команду солдатам, свяжем и выкинем возле четвертого блока. Через пятнадцать минут ты вообще никому ничего не скажешь». К майору Нагаевскому обращаюсь: «Вы со своими людьми можете разобраться?» Он мне: «Петр Павлович, мы выйдем поговорим». Не знаю, что там между ними было. Через пять минут возвращаются — оба красные, как раки. Капитан одел ОЗК и пошел со мной... Я все понимаю. Всем было страшно. Может, надо было как-то по-другому тогда с тем офицером поступить, но меня почему-то зло взяло? Тут пацаны по 18 лет жизнями рискуют, а он, капитан, ровесник мой — мы все-таки уже пожили хоть немного — за их спины прячется...

— Заранее прошу прощения, если обижу вопросом, но он напрашивается в связи с рассказанным. А «фронтовые» сто граммов «для храбрости» давали? В Киеве тогда на этот счет самые разные слухи ходили.

— Вам на станции приходилось бывать?

— Да. В феврале — марте 1987 года принимал участие в дезактивации подвалов и крыши 3-го энергоблока...

— Ну тогда что вам рассказывать. Там этих коридоров, лестниц, переходов, подвалов — трезвому бы разобраться. Кажется, на вторые сутки идем мы из туннеля в наш бункер вместе с Николаем Акимовым. На отметке 9,8 надо было повернуть налево, а мы ошиблись — и направо. Выбрались в какой-то коридор, бежим по нему и вдруг видим впереди стенка сложена из свинцовых чушек. А за ней — четвертый блок! Развернулись, отбежали, я и говорю: «Коля, давай посидим. Меня ноги больше не держат». А если бы этой стенки не было?.. Нет, официально «для храбрости» нам не наливали. Пожарным кто-то из руководства передал бутылку спирта. Нагоевский спрашивает: «Ну что, командир?» Я разрешил тем, кто в свободной смене, понемногу выпить.

— А сами?

— Нет. Какой смысл теперь врать? Мне же людьми надо было командовать. Что бы они обо мне подумали?

— Но страх-то был? Вы ведь понимали, что вас ждет?

— Вначале не очень. Успокаивал себя тем, что не пошлют же на верную смерть. А потом, когда по станции походил, с людьми пообщался, чувствую, они на меня как на смертника смотрят. Персонал ведь уже знал о судьбе тех, кого тогда, 27 апреля, в Москву вывезли. Тогда, конечно, стало доходить.

— И все же пошли откачивать воду...

— А что оставалось? Я ведь к тому времени владел обстановкой, знал, что, где и как. Сам же предлагал, какие насосы использовать, где их поставить, куда воду сбрасывать. Все прикинул, рассчитал, чтобы людей зря не жечь. В той обстановке перепоручать все это кому-то?.. Не знаю... Тогда таких мыслей не было... И потом была надежда на чудо: все обойдется и я останусь жив. Я, когда в военном училище учился, много всяких историй о радиации слышал. Были среди них и с хорошим концом... Да и потом у меня уже был опыт работы с радиацией. Еще когда учился, нас вывезли под Челябинск на полигон ГО. Там когда-то реактор взорвался. Слышали, наверное? Там было 13 маршрутов. Чем выше порядковый номер, тем выше и радиация. По тринадцатому вообще можно было только на танке передвигаться — 250 рентген! И вот мы впятером — водитель и четыре курсанта — едем по этому маршруту. И надо же — танк съехал с насыпи и застрял! Я прибор ДП-5 включил — зашкаливает. Мы тогда оружие и вещмешки в танке оставили, закрыли его и бегом 3 километра в «чистую» зону. Тогда все обошлось. Уже после Чернобыля врач мне что-то объяснял по этому поводу. Мол, тренировка на пользу организму пошла...

— Сколько времени продолжалась откачка воды?

— Мы продержались больше двух суток. Ночью с 7 на 8 мая нас сменили ребята из одесского полка ГО. Я своему сменщику майору все показал, рассказал. Им оставалось откачать воды еще сантиметров 70. Мы начинали с 4 метров 30 сантиметров. Насколько я знаю, к вечеру 8-го эта работа была закончена.

— Было опасно, страшно. Неужели не возникало мысли отказаться? Ведь можно было найти повод. Какую дозу облучения вы получили до начала работ по откачке воды?

— 12 рентген у меня было еще под вертолетами. Потом четыре разведки. Мой индивидуальный дозиметр — а он на пятьдесят рентген рассчитан — к началу откачки воды зашкалил. Мы потом на станции пользовались приборами персонала. Получалось, что станционный дозиметр показывал на одних и тех же участках в два раза больше нашего армейского. Знаю, некоторым ребятам потом пересчитывали дозу облучения: в среднем получалось в три раза больше, чем писали тогда в учетную карточку.

— А вам пересчитали?

— Зачем? Сейчас это уже никакой роли не играет... А что касается повода, то были такие, которые его в первый же день находили. Под вертолетами когда работали, смотрю в обеденный перерыв все возле кухни толпятся (еду нам прямо на площадку погрузки привозили), а один — старший лейтенант запаса, замполит роты стоит в стороне и чушку свинцовую в руках держит. Подойду, думаю, разберусь, в чем дело. А он крутил, крутил ее в руках — примеривался, — а потом себе на ногу «бах». 32 килограмма! Перебил пальцы — увезли в госпиталь... Да и позже — тоже было. На станции дали мне заместителя — подполковника из службы ГСМ округа. Так он, пока мы насосы устанавливали, исчез. Мне потом говорили, что пешком со станции ушел. Но, правда, спасибо ему, он мне на следующий день со старшим лейтенантом два бензовоза прислал...

— Наводя справки, позвонил в несколько организаций, занимающихся «ликвидаторами», и всюду на вопрос о вас слышал встречный: «А он что, еще жив?». Петр Павлович, о вас что же все забыли?!

— Ну почему. Из полка каждый год на день части приглашения присылают. Ребята из 731-го батальона звонят... А так... Да я без обид... У меня все нормально. Сын уже старший лейтенант — по моим стопам пошел. Внучка растет. Пенсия неплохая, работаю вот пока... Мне грех жаловаться... Обо мне тогда газеты писали. В музее на Подоле есть стенд, мне посвященный. Спасибо пожарным — помнят. Сам, правда, не видел, но кто-то мне говорил, что есть... Да, чуть не забыл, в 86-м году стал семимиллионным посетителем музея Великой Отечественной войны.

— Как же вам удалось?

— Повезло. Позвонили из политуправления: «Капитану Зборовскому с десятью солдатами прибыть в музей Великой Отечественной войны». Пришел и оказался юбилейным посетителем.

— Перед встречей перечитал некоторые публикации 86-87 годов о вас, однако не встретил в них многих важных деталей, услышанных сегодня.

— Но это же когда писалось? Читаю: вроде бы я — и в то же время не я. Больно правильный получился, да и приврали кое-где. «...Пробили дырку в реакторе и откачали воду». Правда, правда. Так и напечатано. А в одном журнале написали, что мне дали новую квартиру, машину и дачу...

— А как было в действительности?

— К концу вторых суток работы на станции какой-то гражданский привез мне тысячу рублей — премию от Силаева. Наградили тогда 15 человек. Из военных — один я. Деньги были в конверте. На нем, правда, было написано не Зборовский, а Боровский, но все остальное совпадало: «...Петр Павлович, капитан, полк ГО». Гражданский этот говорит: «Значит, вам»... Ночью 8-го нас сменили, а на следующее утро меня вызвали к Силаеву. Я как был в белой «станционной» одежде (форма «засветила» еще в первые часы работы), так к нему и прибыл. Шло какое-то совещание, у него было человек 15-20. Он, как и в первую нашу встречу, поднялся из-за стола, стал по стойке «смирно»: «От имени ЦК КПСС, советского правительства за выполнение особо важного задания объявляю вам благодарность». Я как и положено: «Служу Советскому Союзу!». Силаев мне: «Ну подойди, сынок». Пожал руку, обнял. «Чем мог в этих условиях, я вас отблагодарил. Остальное за правительством. А сейчас — в госпиталь»... Возвратился я в Киев. Пошли разговоры, что меня представили на звание Героя Советского Союза. Ну Героя так Героя, не мне судить. В декабре в Москве прошло награждение «чернобыльцев». Из нашего полка никто тогда наград не получил, а ведь наши в моботряде действовали с первых часов после аварии, и награждать было за что. Обо мне стали говорить, что с Героем не получается и, наверное, будет орден Красного Знамени. А я что? Орден так орден. Подходит февраль, День Советской Армии. Все ждали: ну теперь уж точно придут в полк награды. И опять мимо. Саня Логачев — он большой правдолюбец — стал возмущаться, в газеты писать, Горбачеву. Наконец состоялся указ. 64 человека из нашего полка наградили орденами и медалями. В том числе и тех, с кем я тогда «воевал». Командира нашего полковника Гребенюка и меня в списках награжденных не было. Ребята говорят: «Хороший знак. Значит, будет отдельный указ — получите по максимуму». Прошло еще время, и уже в мае 87-го пришла награда и мне — орден Красной Звезды. Читаю выписку из указа: «...За освоение новой техники и оружия»... А Гребенюка еще позже, только перед уходом на пенсию орденом «За службу Родине» III степени наградили.

— А как вы думаете, почему с награждением так получилось?

— Трудно сказать. Я был далек от всей этой «кухни». Уже позже мне один кадровик объяснил, как оно могло быть. «Скорее всего, — говорит, — для ГО разнарядки на Героя не было, да и, согласись, не тянул ты: двенадцать лет командир взвода, из партии исключали (было дело — выпивши домой возвращался, и меня избили и ограбили. Партбилет пропал), взыскания по службе имел. Национальность твоя — поляк — тоже могла роль сыграть. И потом: дай Героя тебе, второму, третьему, что в мире подумают? Что катастрофа действительно

о-го-го! А нашим политикам тогда это было ни к чему. Вот представление болталось, болталось по наградным отделам, пока твою фамилию не пристроили в числе прочих в очередной указ...». Может быть, так и было. Не знаю... Но и Красная Звезда — высокая награда. Орден боевой, им и в Афгане наших ребят награждали. Если по большому счету брать, то и Сане Логачеву, и всем вертолетчикам надо было Героев давать — они ведь над реактором проходили, а там десятки тысяч ренген. А наши ребята из 731-го батальона? Сколько они пыли радиоактивной под вертолетами наглотались. А им даже медалей не дали...

— Не могу не спросить о здоровье. Как вы после всех этих испытаний?

— Спасибо. Сейчас более-менее нормально. А вначале... Нас ведь тогда, ночью 8 мая, почему сменили. Стал я в очередной раз от дежурного по станции Силаеву докладывать и во время разговора потерял сознание. Дежурный трубку поднял, объяснил, что случилось. Силаев дал команду немедленно всех нас заменить... Пока до госпиталя добирались, я еще трижды сознание терял. Привез людей в Киев, устроил их в госпитале, а сам прошусь домой — узнать, как там мои. Вы же помните, какая тогда обстановка в городе была. Заведующий отделением — ни в какую. До скандала дошло, в полк замкомандира звонили, что не хочу ложиться. Я говорю: «Все равно уйду». В конце концов отпустили до 9 утра. Я в полк. Когда перед госпиталем заезжал туда, дал замполиту своего батальона 100 рублей и знал, что ребята стол уже накрыли, ждут меня. Сели. Я всего две рюмки выпил, а ударило в голову так, как две бутылки. Коля Олишевский меня домой на своих «жигулях» отвез, до квартиры проводил. Захожу домой — никого нет. Вышел на улицу, позвонил сестре. Она говорит: «Сын у нас, а Лиля в больнице». Поймал такси, подъезжаю к больнице. Час или два ночи, только кое-где окна светятся. Стал я посреди двора, как заору дурак: «Ли-ля! Ли-ля!». В нескольких окнах свет загорелся. На четвертом этаже одно открылось. Смотрю — моя. Кричу: «Лиля! Я живой!». Она мне: «Хорошо, хорошо. Завтра приходи, не буди людей»...

— А что показало на следующее утро обследование в госпитале?

— В госпиталь утром не попал. Стыдно признаться, загулял я тогда. Хотел из больницы домой, но... Уже днем, по телефону, нашла меня у приятеля жена: «Петя, тебя по всему городу ищут! Я из больницы домой ездила. Думали, может, ты в квартире сознание потерял. Сейчас возле нее патруль стоит — тебя ждет. Давай быстрее в госпиталь!». Неудобно так стало — обещал ведь к девяти быть. Быстренько домой, через соседский балкон к себе в квартиру, переоделся в форму — и в госпиталь к начальнику отделения. Покаялся — простил... В госпитале мне три раза кровь вливали. Неприятная процедура — часа два потом трясет всего, температура высокая. Дважды в день брали кровь на анализ. Там тогда ученых со всего Союза наехало -изучали нас. На следующий день меня друзья пришли проведать. Я одного из них попросил купить чего-нибудь выпить. А тогда ж в Киеве — вы помните, конечно, — со спиртным было туго. Он приносит две бутылки «КВ» по тридцать с чем-то рублей. Второй знакомый подъехал — бутылку спирта привез. Вечером у меня в палате собрались все офицеры-чернобыльцы... Через день вызывает меня к себе начальник отделения полковник Степанов: «Петр Павлович, ты что вчера пил?» Я насторожился: «А что?». «Да анализы крови у тебя стали нормальными». Ну я рассказал, какой «букет» мы употребляли. Врач меня спрашивает: «Сегодня уже завтракал? Анализы брали?» Я говорю: «Пока нет». Он открывает сейф, достает бутылку коньяка, наливает мне стакан: «Пей!». Я засмущался, а полковник: «Давай, давай! Понемножку можно. А вот на ночь не пей!»...

— И что, помогло?

— Трудно судить. Я в госпитале всего пять дней был. Сына со школой вывозили в Донецк, надо было его собрать, проводить, а жена в больнице. Не хотели выписывать, но я пообещал, что каждый день буду кровь сдавать. Отпустили. Лечения все равно никакого не было. Две таблетки димедрола утром, две — вечером, и все. А тут новые «ликвидаторы» поступают, для них надо место освобождать...

— А позже вы обследовались?

— Да, был дважды в «чернобыльском» медицинском центре. Тогда, в 86-м, чувствовал себя неважно. Помню, командир — а он тогда еще в худшем состоянии, чем я, был — окликает: «Петро, а ты сознание теряешь?» Открываю рот, чтобы ему ответить, и в этот момент «отключаюсь»... Потом началось отслоение сетчатки глаз... Ну, ничего, постепенно оклемался. А вот самому Гребенюку досталось — еле выкарабкался. Он ведь с первых часов был в Припяти...

В 93-м, майором, не дав дослужить до 25 лет, уволили в запас. Не хочу говорить на эту тему — и сегодня болит. Уже в запасе получил подполковника. На «гражданке» чем только не занимался, кем только не работал, пока здоровье позволяло. А в позапрошлом году возвращался на своем «москвиче» от родственников и попал в аварию. Потерял за рулем сознание, а скорость была где-то под 100. Жена — она за мной сидела — позже рассказывала: захрипел, упал, голова на сиденье, а руки так на руле и остались. Их потом монтировкой разжимали. Машина несколько раз перевернулась и стала на крышу. Я побился. Был раздроблен 6-й позвонок, руки-ноги не шевелились, но, как видите, жив. А на жене — не поверите — ни одной царапины!.. Вышел из больницы — стал оформлять инвалидность. Почти год этим занимался... Прихожу первый раз в свою поликлинику, врач мои документы посмотрела и в крик: «Да вы придурок! У меня люди с восемнадцатью рентгенами ручку на двери выламывают, а вы со своими шестидесятью пятью даже на учет после увольнения из армии не стали!» ...Сейчас на второй группе... Сторожу вот... Кстати, когда инвалидность оформлял, уйма всяких справок понадобилась. А там строго: копии не годятся — только подлинники. Поехал в архив. Нашли документы нашего полка. Смотрят, а в них приказ о моем убытии на ликвидацию последствий аварии на ЧАЭС есть, а о том, что назад возвратился, — нет. Видно, писарь по невнимательности фамилию мою пропустил. Так что по бумагам я и сегодня там, в чернобыльской зоне...

«Зеркало недели»

№ 38 (207) 19-25 сентября 1998

http://www.zn.ua/3000/3150/18120/

Опубликовано «ПЧ» № 19-20 (67-68) октябрь 2007

Это интервью журналу «Greatis» (Москва) Олег Векленко дал еще в 1991 году, но как все актуально еще и сегодня! Мы даем нашим читателям возможность познакомиться с еще одним талантливым чернобыльцем. (Ред.)

В Чернобыль я попал по мобилизации. У нас ведь вся страна – офицеры запаса. Вот и в Харькове многих, очень многих, призвали. В первые же дни после аварии.

В зоне я был уже 3 мая. И пробыл два месяца начальником передвижного клуба бригады. Это машина, в подчинении – водитель и киномеханик. Ездишь, возишь кино. А заодно и все остальное. Транспорта не хватало, и в любой момент тебя могли поднять: «Вставай, некому везти». Там не было ни дня, ни ночи. Первые дни на станцию все не попадал. И очень жалел: как это так – неделю в зоне, а еще не видел разрушенный блок, не лазил по радиоактивным развалинам! Потом это стало почти ежедневной обязанностью. Весь политотдел должен был с каким-нибудь подразделением ездить на станцию – «поднимать боевой дух». Нам ведь что отцы-командиры говорили? – «25 рентген – ерунда (это была норма, схвативших которую отправляли из зоны). 50 рентген – нормально! 100 рентген – тоже жить можно. Вот мы здесь, и нам ничего, а в Киеве – паникеры».

Мы тоже тогда так думали. Передают по радио: «Ветер со стороны станции. Закрыть форточки! Потом вымыть голову!». А чем вымоешь, когда воды то и дело не было? Так мы на станцию ездили мыться, там артезианские скважины. Можно было выкупаться, сменить одежду. Вот и ездили к реактору купаться. Настроение было бесшабашное. Рисовать там начал почти машинально, чтобы отвлечься. Ребята увидели: «Сделай портрет – матери пошлю». Впервые почувствовал свою необходимость как художника. Принимали везде как родного. Вывешивали рисунки на Доску почета. Командиры стали гостей возить, показывали достопримечательность: «Художник». Письма доходили: «Чернобыль, художнику Векленко».

Когда вернулся домой, сначала все было нормально. Потом вдруг стало заносить, как пьяного. Взяли кровь – и в институт радиологии. Здесь для меня другой Чернобыль начался. Обмороки, капельницы. Колют тебе по 10-15 уколов, анализы берут, меряют... И ничего не говорят. А спрашивать бесполезно. Насмотрелся здесь – всякого. Конечно, я и в зоне кое-что повидал: палатки, хлопцы лежат зеленые, переоблученные, тошнота, рвота... Но там все это как-то по другому воспринималось. А здесь, наконец, стало страшно. По-новому Чернобыль увидел. Почувствовал какую-то грань, пропасть.

И очень захотелось выжить! Собой стал заниматься серьёзно, потом бегать... Вообще-то я всегда бегал. И в Чернобыле тоже. Хотя там и не стоило. Потом в Харькове образовалось Чернобыльское объединение, самое первое и многочисленное в Союзе. Почему-то именно из Харькова больше всего людей забрали сразу и больше всех их переоблучили. И теперь здесь самый большой процент больных.

Ребята попросили меня устроить выставку рисунков и фотографий, которые я делал в зоне. Потом еще. Мне помогали чернобыльцы, к искусству никакого отношения не имеющие. Но как толково они все делали!

И мы подумали: а что, если организовать большую международную выставку плакатов и графики? А первоначально идея появилась в Варшаве, я ездил туда на биеннале. И там же, на выставке увидел плакаты о Чернобыле – из Германии, Японии, Израиля... А советских не было вовсе. Это меня сразило. То есть в Союзе плакаты по Чернобылю, хотя и мало, но были. Что-то вроде «Даешь Чернобыль!» Нормально, «по-нашему». А за границей я увидел другой взгляд – настоящую тревогу за судьбу мира (хотя это и затертые слова). И потом, у них совершенно иной уровень осмысления. Нас ведь учили, что плакат – это искусство одного дня. А там я увидел глубокий, философский подход. Так вот, посмотрели мы по каталогам, кто разрабатывает тему экологии. Составили письма, разослали. Надежды особой не было. И вдруг – поток, лавина. Только и бегали на почту. Вот уже и сроки прошли, итоги подведены, а работы все идут, их все шлют и шлют... Для нас это оказалось большой неожиданностью. Мы ведь как были воспитаны? – Буржуи проклятые, только о деньгах и думают. А здесь столкнулись с таким искренним участием! Такие письма человеческие! Другой мир, просто все по-другому. И 90 % работ – в подарок... До этого и не знали, наверное, где такой город Харьков, а работы шлют. Без тени сомнения. Вообще, для Украины Чернобыль – колоссальная трагедия, страшная рана. Народ очень переживает. Но если сравнить плакаты, которые пришли от наших художников и «оттуда»... Мы все время разоблачаем, требуем: «Под запрет!», «Не дадим!». У них же – художественные произведения. Более отвлеченно, а задевает человека острее, сильнее. Они ищут причину глубже.

И она действительно глубже.

Это я понял на нашей выставке «4-й Блок».

Олег ВЕКЛЕНКО,

www.pripyat.com

Фото из архива Олега Векленко

http://www.slavutichcity.net/index.php?module=My%20eGallery

Опубликовано «ПЧ» № 17-18 (65-66) сентябрь 2007

Еще раз о Чернобыле

(Окончание. Начало «ПЧ» № 13-16)

 5. О руководящей и направляющей…

Не регистрировали нас и нашу смерть

С  авариею связывать не стали,

Не плавилась скорбеющая медь,

Процессии венки не возлагали.

Списали нас на беспризорный стресс,

На подлые врожденные недуги,

а  мы – расплата за лихой прогресс,

всего лишь – жертвы чьих-то сытых буден.

Нам не обидно б было умирать,

Когда бы знать, что наша смерть поможет,

«ошибок роковых» не повторять,

и действий безответственных не множить.

Но среди тысяч «компетентных лиц»

Считающих в процентах наши души,

Мораль и честь давно перевелись,

И потому отчаяние так душит.

Списали нас, стараются списать,

Во имя лжи, больные наши души,

Но нас ничто не вынудит молчать,

И даже после смерти из могилы

Мы будем к Миру, к совести взывать,

Чтоб Землю  в  саркофаг не превратили.

Любовь Сирота

14 мая 1986-го года, на 19-ый день аварии, когда уже вся страна наслушалась «вражеского голоса», донесшего информацию о случившемся, когда в страшных муках умирали пожарные, эксплуатационники, и люди, героически выполнявшие работы  по усмирению атомного монстра, когда уже были погибшие, «честь и совесть нашей эпохи», наконец-то РАЗРОДИЛАСЬ выступлением по советскому телевидению М.С.Горбачева.

К тому  времени, конечно, и ЦК, и правительство знали  все о случившемся. Слишком хорошо отлажена была система слежения за всем и вся. Но за кулисами сцены искался компромисс с ведомствами стран, и  в первую очередь ядерными, о сговоре в освещении правды для человечества. Подыскивался «козел отпущения». Смысл обращения к своему народу очередного страдальца сводился к краткому описанию, дескать, в период планового вывода из работы 4-го блока мощности реактора внезапно возросли…

А ведь и дураку понятно, что в этой стране без «одобряющей и направляющей» роли ничего не делается. Ни один директор, да еще в столь закрытом ведомстве не пойдет ни на какие рискованные эксперименты без «одобрямса» сверху.

Но об эксперименте не было сказано ни слова. Зато было обещано, что «по итогам выяснения причин произошедшей аварии будут сделаны все необходимые выводы, приняты меры, исключающие повторение подобного». А уже спустя 50 дней на Политбюро ЦК КПСС 3-го июля 1986-го года было принято даже не определение, а без судебного разбирательства решение «ВИНОВАТ ПЕРСОНАЛ».

Судьба многих ни в чем не повинных людей была брошена на алтарь атомного ведомства. Стиль советской системы даже с учетом плюрализма мнений и так называемой гласности оставался прежним. Говорить – одно, а делать – другое. Никто даже в мыслях не попытался спросить, а где же был и что делал секретарь Припятского горкома партии? Чем занимался отдел КГБ, в зоне ответственности коих была станция?

Сейчас спустя 16 лет после тех событий мы намного больше знаем о главных причинах. Но народу, в массе своей, подвергнутому соответствующей обработке средствами массовой информации, было навязано сформированное нужное общественное мнение. Народ должен прозреть и увидеть главного виновника, творимого и происходящего  в стране произвола, вседозволенности и безнаказанности.

Это Политбюро «СТАРЦЕВ» во главе со ставропольским комбайнером. Но они были лишь продолжателями преступно начатого не ими, но ими преумноженного, лукаво скрываемого, процесса презрения к своему НАРОДУ.

Да, не Горбачев принимал решение о строительстве станции на песке и болоте, вблизи крупных центров и густо населенном районе, что уже без создания сверх особых мер безопасности преступно. Тем не менее, находясь на столь высоком посту, он не мог не знать, сколько с момента пуска первых реакторов (1-1977 год, 2-1978 год, 3-1982год, 4-1983 год) было серьезных недостатков. Ведь только за 5 лет  было 100 отказов, т.е. по 5 отказов на блок  в год, их них  33- по вине, как обычно говорилось, персонала, это по 2 отказа на блок в год. А это не кастрюльки, в которых супы варят. Ведь даже тут  из под крышек пар идет!

Несмотря на темпы строительства, только за 2 года до пуска 4-го блока было принято постановление ЦК КПСС и СМ СССР, разрешающее набрать всего лишь 30% нужного персонала. Я не отрицаю, вины руководства станции, ведь именно ими принимались решения о выводе защиты и блокировке, только в период с 6-го февраля по 26 апреля 86-го года 6 раз. А это значит 6 раз, за столь короткий срок, мир уже находился на грани КАТАСТРОФЫ. Не знать этого «руководящая и направляющая» не могла. И, тем не менее, команда на эксперимент была дана свыше. Хотя на протяжении ряда лет проводились подобные испытания «НА ВЫБЕГ» и всегда неудачно. Проверка того, какую предельную нагрузку может потянуть генератор на выбеге 26-го апреля 1986 года, и привела к аварии с ее ужасными последствиями.

Процессы, происходящие в голове Генерального секретаря КПСС и его окружения, никак не вязались с понятиями, усвоенными народом. Великий экономист Партии при помощи незабвенной, хотя и проклятой неблагодарным народом, спутницы, уже тогда строил грандиозные планы «ускорения социально-экономического развития с последующими планами…». И не намерен был долго тянуть. А по плану «потянуть» было что. Но чтобы добраться и взять, без последствий для себя, нужно было поднять много мути. Создать видимость течения, в котором всплывет новая Элита воров, подорвать основы социалистической экономики, под благими намерениями, подтолкнуть предприятия «заработать» на внешнем рынке Запада, которому только и надо дешевое сырье и полуфабрикаты. Разрешить выходить на рынок всем желающим, тем самым создать условия бартеров, что непременно сказалось на бюджете страны. Но это было только началом процесса, который пошел. И страшно то, что этот экономический подрыв происходил на глазах миллионов, в том числе и рядовых коммунистов с инициативы и одобрения горбачевской КПСС. Ну не понимал народ, что у него за спиной верхушке партии и всему прочему паразитирующему клану клопов, пьющих на разных уровнях кровь живого организма страны, была дана отмашка: разрешено грабить! Но, не забывая таким, как Сахаров, затыкать рот вовремя. Плюрализм мнений разошелся.

Я не ставил перед собой цель описывать политико-экономическую грамотность и моральные качества прошедших вождей страны. Но, не коснувшись их духовной сути, технологических варваров, невозможно понять, и справедливо, по заслугам, назвать ВИНОВНИКОВ трагедии народа, ставшего ЗАЛОЖНИКОМ этой трагедии.

6. Зона отчуждения

Зона отчуждения — атомная рана,

Здесь сады цветущие заросли бурьяном.

Зона отчуждения — брошенные хаты

В этом преступлении кто-то виноватый!

Зона отчуждения — кладбище мечты.

Здесь в глазницах окон слезы пустоты!

Зона отчуждения — ты, как чаша горя,

Поишь радиацией все вокруг живое.

Зона, огражденная проводом колючим,

Ты — как шрам уродливый на земле цветущей.

Зона отчуждения — в сердце боль живая.

Зона отчуждения — ты мне не сужая!

Владимир Цыбко

 30 апреля 1986 года правительственной комиссией под председательством Щербины было принято иезуитское определение, в большей мере не соответствующее реальной действительности. Но оно соответствует морали власти, которая осуществляет геноцид народа, соответствует режиму, который, вот уже 70 лет к тому времени, целенаправленно вел борьбу со своим народом. Речь идет об ОПРЕДЕЛЕНИИ 30-КИЛОМЕТРОВОЙ  ЗОНЫ ОТЧУЖДЕНИЯ.

Каким же багажом знаний, с учетом высоты радиоактивного выброса, направления ветра, скорости движения и количества осадков, надо было обладать, чтобы напрочь отвергнуть протяженность следа, его элипсообразность, учет физического свойства в смысле сыпучести и летучести элементов, их способность к миграции на местности, чтобы принять решение круга, а именно, окружности зоны.

На деле же — все очень просто. Как раз именно окружность в радиусе 30 км не затрагивает крупных населенных пунктов. На юге — город Иванков и Киев, на западе — город Овруч с его стратегической дорогой Ленинград-Измаил, веткой нефтепровода «Дружба», а также Народичи и Полесское, которые были отнесены сначала к зоне последующего отселения, а потом проблему «замотали», подвели под финансовые проблемы и перевели в разряд права на отселение. Т. е. — хочешь — уезжай, хочешь — сиди и помирай. На стороне тебя никто не ждет, и проблемы, которые тебе создало государство, его же и не волнуют.

На северо-востоке оказались два района Белоруссии — Хойницский и Брагинский. И граница зоны легла в непосредственной близости от этих городов, которые трогать нельзя — за ними крупный промышленный центр области — Гомель. На севере — город Наровля, и чуть в стороне — Ельск. Граница зоны прошла по окраине границы городов с радиоактивным загрязнением 45 Кюри на км². Но за Наровлей стоит город Мозырь, который уж никак нельзя двигать, в котором, не считая того же нефтепровода «Дружба» и ряда промышленных предприятий, есть еще один из крупнейших нефтеперегонных комбинатов страны. И так, как говорит один из «патриотов-олигархов»: «Имеем то, что имеем!».

Только на территории зоны Украины оказалось более 150 сел, около 3 000 км² безлюдной земли. Десятки сел, таких, как Радомля в Наровлянском р-не Белоруссии и Копачи в Чернобыльском р-не Украины снесены и зарыты в землю.

А ведь земля эта особенная! «Повесть временных лет» дает перечисления славянских племен и территорий их проживания. Именно по среднему течению р. Днепр, р. Тетерев, Уж и Припять проживали Древляне. Географический ландшафт этой территории составляли дубравы, леса, переходящие в небольшие чистые клочки земли, поля — «ПОЛЕСЬЕ». По местному определению жителей называли ПОЛЕЩУКАМИ. Наличие множества озер, болот, рек и ручьев давало полещукам возможность заниматься добычей рыбы, бобра, куницы, выдры, водоплавающей птицы. Леса давали тепло, мед, меха, мясо. Наличие множества рек, их рукавов, давали не только удобства, как транспортные артерии при передвижении и торговле, но и как стратегические водные преграды для врагов. Полесские болота, богатые на руду, использовали предки для железо-рудных мастерских, а во времена военного лихолетья — становились гиблым местом для врагов и спасением для населения. Территории Овручского и Коростенского районов и по сегодняшний день являются богатейшими по залежам гранита, лабродарита, кварцита. А овручский кварцит, имеющий особые свойства, шел в металлургию как добавка к высоколегированным сталям (броне). В Овручском районе есть единственная в Европе шахта по добыче перефелита. Перефелитовые горелки светили на всех маяках береговой черты СССР.

Земля в основном супесь, суглинок. Край очень богатый своей историей со времени Киевской Руси. После монгольского нашествия и в период становления государств и княжеств получил определение украинского, белорусского и русского полесья.

Но если уж придерживаться принципов христианской морали, то следует сказать, что давным-давно назрела проблема разобраться с территориями, усердно загажываемыми атомным ведомством и военно-промышленным комплексом, химической, деревообрабатывающей, космической и прочей промышленностью. Я уж не говорю о бытовых отходах, огромных свалках и захоронениях, которые заставили народ жить в условиях бесконтрольного развития технического прогресса и глобального нарушения экологического равновесия и преждевременного конца всех, без исключения.

Казалось бы, Чернобыльская катастрофа должна была подтолкнуть власть к глубокому осмыслению и определению механизмов заботы о населении страны. Но, увы! Видно не хватило политической зрелости, желания и Божьего дара — СОВЕСТИ!

В результате Чернобыльской катастрофы пострадало около 3,5 миллионов жителей только Украины (данных о Белоруссии и России — не имею), в том числе более 1,3 млн. детей, которые проживают на загрязненной территории. По данным украинского Минздрава, среди вышеуказанных категорий граждан больных — более 80%. За прошедшие 15 лет 500 000 граждан Украины, пострадавших от Чернобыльской катастрофы, умерло. Это все — жертвы радиации!

Но первой жертвой в длинной и еще далеко не законченной череде следует считать несправедливо забытого потомками и похороненного на почетном Новодевичьем кладбище полещука, генерала Деревянко Кузьму Николаевича, бывшего начальника штаба 4-й Гвардейской армии, который 2 сентября 1945 года подписал Акт о капитуляции Японии, тем самым, поставив последнюю точку во Второй Мировой войне. Но в результате посещения (для доклада Сталину) городов Хиросима и Нагасаки и последующей болезни, связанной с переоблучением, 14 ноября 1954 г. скоропостижно скончавшегося. Забытье, наступившее вследствие ядерной гонки, сказалось и на неухоженной могиле легендарного украинца, видного военачальника и дипломата.

В других странах, те, кто подписывал Акты о капитуляции Германии и Японии считаются национальными героями и к их памяти относятся бережно и с большим уважением.

 7. Закон так и остался ДЕКЛАРАЦИЕЙ!

 Мне говорят: живи как все,

И не вертись как в колесе.

Ты воду в ступе потолчи,

И с умным видом помолчи!

Потом пойди и покури,

Слегка начальство пожури,

Носи водичку в решете,

Живи как все, живи как все!

Зачем тебе инфаркт и язва,

Инсульт и прочая зараза!

Свое здоровье береги,

Как все живи, как все живи!

А я хочу, чтобы ветер в лицо!

И чтоб подлеца называть подлецом.

Чтоб дух состраданья в душе не погас,

Чтоб жить на пределе как в звездный свой час!

Чтоб если уж строить — так на века!

Чтоб память потомков была не горька!

Чтоб соль на ресницах, а в сердце — любовь!

И чтобы измену смывала лишь кровь!

Владимир Цыбко

Безопасность всего, что создается, строится, выпускается в государстве, гарантируется государством! Как и защита граждан от последствий, связанных с результатами некомпетентности власти в принятии каких-либо решений — политических, технических, хозяйственных, экологических и прочих, повлекших или явившихся причиной потери здоровья условия проживания или снижения экономического состояния граждан. Все это вроде бы и так. Но, это всего лишь декларация! А закона, охраняющего граждан от государства, государство так и не создало.

Но вот спустя аж три года государственная власть вместе со своей армией чиновников, судей, налоговиков и буржуазно настроенных парламентариев, РАЗРОДИЛИСЬ Законом «О социальном статусе защиты граждан, пострадавших вследствие аварии на ЧАЕС». Слов нет, закон нужен! НО у его истоков стояли Лукьянов и Рыжков — верные ленинцы, памятуя слова своего наставника «всякое государство — есть особая сила для подавления угнетенного класса. Поэтому всякое государство не свободно и не народно». А оснований у коммунистов для особого уважительного отношения к государству — народу, никогда и не было! А вот избирательное отношение к различным категориям граждан во всех статьях закона налицо. Ведь многолетнее возведение государства в ранг «священной коровы», которую не моги и пальцем тронуть, позволяло и теперь позволяет, этим экстремальным типам, используя высокую «нравственность» власти стоять у распределительного корыта с черпаками. Невольно для сравнения напрашивается эпизод из произведения Дж. Оруэлла «Скотный двор». Когда голодные свиньи возглавили восстание животных против пьяницы-фермера, а, захватив власть на хуторе, сами стали кормиться только молоком. На протесты птиц, коз и кроликов (ведь им этого деликатеса никогда не достается) давался ответ: «…молоко — свиньям! Чтобы они всегда были в форме, сытые и смогли защитить вас от возвращения и издевательства фермера».

Закон тогда еще общий, всесоюзный и по сегодняшний день в достаточной мере не финансируется из бюджетов. Мало того, каждый новый премьер считает своим долгом вносить поправки, урезающие и приостанавливающие, а не улучшающие и компенсирующие льготы. Как будто забыли, что только в России радиоактивному загрязнению вследствие аварии на ЧАЕС подверглись регионы с населением около 30 млн. человек. В ликвидации последствий аварии приняли участие свыше 340 000 военнослужащих. Из опасных зон в Белоруссии, Украине и России пришлось переселить 350 000 человек. Несколько десятков тысяч специалистов, в том числе и ученых, в период с 1986 по 1991 годы прошли через прицел Чернобыля. Сегодня только в России действует 9 атомных станций (29 энергоблоков), 113 исследовательских ядерных установок, 8 научно-исследовательских организаций, работающих с ядерными материалами. Практически все АЭС расположены в густонаселенных районах европейской части страны, где только в их 30-километровых зонах проживает более 4 млн. человек. Неужели так коротка память у власти и чиновничье-бюрократического аппарата? Ведь к чернобыльским льготам приравнены и многие другие специалисты, в т. ч. заслуженно, Семипалатинцы и Новоземельцы, десятки лет тихо и безвинно умиравшие на глазах у власти и незнавшего правды народы. С выходом статуса закона они еще и не все получили признание. Оказывается проживание, пребывание в зонах полигонов дает право на льготы только тем, кто был там во время наземных и воздушных взрывов. Как будто это лопались воздушные шарики, не дающие последствий. Через год приезжай и спокойно живи — хоть и трясется земля (опять же без выходов и последствий!), но уже подземные взрывы в счет не идут!

Жизнь начальника, бюрократа, чиновника, власти в целом, всегда была закрытой зоной. И привилегии, которые имела «честь и совесть нашей эпохи» новой властью многократно приумножены. Поэтому понять причину, мягко будет сказано, не мудрого и недальновидного принятия решений и действий «беспричинной связи болезни», что же это у них за болезнь такая, будет тяжело.

Министерство по чрезвычайным ситуациям, в лице своих департаментов, считаю, неоправданно и незаслуженно взяли на себя функции решать и распределять то, в чем они абсолютно не разбираются!

В 1994 г., будучи проездом с Дальнего Востока, в Москве зашел в департамент. Ко мне вышел чиновник. На лацкане пиджака у него висел значок участника ликвидации аварии на ЧАЕС. Ну, обрадовался, — вот он брат по Чернобылю! Сейчас во всем разберемся, и я получу нужный совет. А в процессе беседы у меня появилось острое желание удавить гаденыша, который не только не знает ни одного населенного пункта зоны, но даже на карте с трудом определил, где находиться Чернобыль, не говоря уже о Припяти! И таких бездушных «тундуков», в последующем мне встречалось немало! Но, тем не менее, им дали право высказывать не только мнение и принимать решения по общим для нас, чернобыльцев, проблемам, но, зачастую, и определять будущую судьбу, чего в корне не должно быть!

Ряд статей Закона, в частности, по обеспечению жильем, не только не выполняется, но и игнорируется властью, и не только на местах. А что касается ссуд кредитования, на предусмотренные в законах статьи, то их, по-видимому, московские, киевские и прочие «значкисты» уже давно выбрали, а чего не успели — то с усердием «прихватизируют» губернаторы.

В целом, закон, который так долго с начала создавали, потом усердно скрывали, сейчас — старательно игнорируют, а бюджетное финансирование, которое умело и обоснованно формируется и разворовывается. Для большинства чернобыльцев — Закон так и остался ДЕКЛАРАЦИЕЙ!

В процессе эйфории свободы и растаскивания собственности страны-народа, интерес чернобыльцев, представляющих немалую часть граждан, был неучтен вовсе. Из многолетних валютных вливаний МВФ чернобыльцам для решения их насущных проблем не попало ни копейки, хотя рассчитываться за все придется нашим детям и внукам! Гуманитарную помощь чернобылец может увидеть разве что на рынке. Нынешнее желание властей переложить проблемы, заботы государства на общественные организации иначе как уходом или самоустранением государства от своих обязательств объяснить нельзя!

Если народ терпит, следовательно — он позволяет так с собой поступать! Что это? Общество действительно больно? В его организме происходит внутренний инфекционный процесс? Не выходящий наружу, он убивает организм и, поэтому, когда гнойник не открывается — его вскрывают!

Пока что такой «ДОКТОР» не нашелся. До сих пор чернобыльцы, не имеют лидера. А вместо того, чтобы засудить государство во всех международных судах, ходят с видом незаслуженно побитой собаки, ожидающей милостыню. Люди не совсем поняли, что для того, чтобы что-то изменить, необходимо измениться самим. Ведь раб не может быть свободным человеком. Он может только получить от хозяина видимость независимости. А для того, чтобы хоть дети раба стали свободны — нужно осознать и решиться на первый шаг!

Есть уже сейчас два кардинально противоположных способа как сделать этот шаг. Первый  пример гражданского подвига военного журналиста Григория Пасько, который не только осознал преступность деяний против экологии, среды обитания всего живущего, но и в доступной форме журналиста и патриота попытался показать миру самих преступников. Тем самым сам стал в «свободной» стране гонимым волками.

И второй путь: вспомним КОМБАЙНЕРА прихватившего во время начавшегося бедлама заранее приготовленный «ПАРТИЙНІЙ ОБЩАК». Ведь кому, как не комбайнеру, знать, что убирать и пользоваться все равно ему придется. Вот, и на новой ниве, стараясь сеять доброе и вечное для себя, посеял «международный экологический фонд» и ряд других фондов своего имени. Да вот народ, т. е. «овцы» так и не догадываются попросить у него на обустройство денежек.

Да и чего ради, давать? Такие не делятся!!! НЕ ДЛЯ ТОГО БРАЛИ!

8.  О непрофессионализме

Порою весь прошедший век мне представляется веком непрофессионалов.

Но кто бы мог, к примеру, решиться быть попутчиком и сесть проехаться в автомобиле с водителем, который об автомобиле имеет поверхностное представление, но зато болезненное желание «ПОРУЛИТЬ», с целью, во что бы то ни стало, проехать через всю деревню с ветерком.  Влететь на полном ходу на мост через речку, не зная, при том, в каком он состоянии, желая на том берегу на свежем и не загаженном вволю покувыркаться.

Если у кого появиться желание рискнуть сесть рядом с таким водилой, то невольно напрашивается ответ — или водила дурак, или попутчик далеко не в ладах со своей головой. Ведь по деревенской улице, которая вся в колдобинах и лужах, надо еще проехать, чтобы не забрызгать, никого не обляпать грязью, не застрять и по дороге к великой цели никого не задавить.  А о мосте надо хотя бы знать: какой он — пешеходный или для прогона животных, его грузоподъемность и ширину, и вообще, зачем это нужно делать?

Так, блестящий молодой «Юрист», которому бы расти в мастерстве и набираться жизненного опыта вдруг сказал: «Нет, мы пойдем другим путем!». И занялся подстрекательством, будущий же «Священник», подававший надежды в учении семинарист, вдруг тоже сошел с вечного учения, решив, что блага можно приобрести другим путем — занялся разбоем. К ним примкнули не пожелавшие иметь достойной профессии своих предков и другие выдающиеся личности. И организовали группу единомышленников, назвав себя революционерами.

В болезненном желании порулить локомотивом, по дороге к желанному мосту, они передавили не только друг друга, но и всех встречных и поперечных на этих дорогах. Кто выпал из так называемого локомотива, был рад, что хоть не под колеса! Но, тем не менее, продолжал бежать рядом, чтобы утолить жажду любопытства: а что же буде дальше? Примерно таким мне иногда видится образование преступного сообщества под названием «коммунистического».

Тем не менее, желающих порулить или проехаться всегда хватало! Один Всесоюзный, в своем кругу еще называемый, «Всесоюзным козлом» чего стоит! Освоив с его слов 80 специальностей, не стал истинным профессионалом не в одной из них. По дороге к желанному мосту рулевые менялись. Так, за руль ухватился бывший «Свинопас», ожесточенно колотивший по рулевому колесу снятым ботинком, въехал на кукурузное поле, с которого чуть не переехал на минное. Его по-наглому замел «Металлург», который, ухватив своей железной хваткой баранку, попер по таким ухабам, что даже потерял в это гонке свои зубы, до последнего момента держался за руль, боясь выпасть под колеса! На короткое время руль подхватывали заждавшиеся, желающие порулить. Но от долгой тряски у них так растряслись внутренности, что удержать что-либо в своих слабых руках, они были не в силах. И, наконец, за руль ухватился бывший «Комбайнер», переквалифицировавшийся в экономиста. Этот уже имел представление для чего что служит! Но, не имея опыта вождения по дороге, кроме поля, где в его маневрах никто не мешал, и, обладая лишь теоретическими познаниями в экономике, только успевал подсчитывать, сколько болтов, гаек и прочих деталей, теряет по дороге. Видя такое дело, и не желая ждать своей очереди, у него по сговору с пассажирами руль, опять же по наглому, вырвал «Строитель», который за короткий срок своей профессиональной карьеры строителя, четко уяснил себе — «ломать — не строить!». И начал на ходу и ломать, и строить! Ну, ломать у него получилось, а вот построить ничего не смог. Только кресло водителя позолотил «под Кремль». Но вошел во вкус езды. Благо пьяному ездить удобнее, чем пешком ходить! Ведь того и гляди: в какую-нибудь канаву вниз головой свалишься. А не пить, ввиду своей бывшей профессии, он не мог. Ведь не зря у прорабов-перестройщиков поговорка есть: «Кирпич на кирпич — гони бабка могорыч!». Но для могорыча надо этот кирпич толкнуть на сторону, а тут под руками и руль для этого дела есть!  Так бы и дальше рулил да развозил, раздавал да разворовывал. Да уж пассажиры-попутчики стали другие! Со стороны, глядя на управление, поднаторели в способах управления, и, боясь, что колымага вообще станет,  уговорили дядюшку отдать руль внучку.

Но ведь рядом с рулевыми находились и помощники-советчики. А каков же их уровень профессионализма?

Я не буду брать за пример «Первого маршала» и «Первого красного офицера». Один — бывший крестьянин с образованием унтера, хорошо разбирающийся в «выжеребовке» лошадей, второй шахтер — с небольшим профессионализмом, но с задатками заправского мясника. Оба помогавших вырубить под корень профессионалов. И как результат — страшные потери во Второй мировой войне.

Я же возьмусь описать профессионализм советников, чье мастерство привело к Чернобыльской трагедии.

С 1972 года и по 1982-й за безопасность атомных станций отвечал В. С. Конвиз, кандидат технических наук, который вряд ли имел основательные понятия о том, что такое атомный реактор. Так как являлся опытным проектировщиком гидротехнических сооружений.

В «Союзатомэенерго», эксплуатирующем АЭС, и фактически отвечающем за все действия эксплуатационного персонала, руководителем был Г. А. Веретенников — человек никогда не имевший дела с АЭС. С 1970 по 1982 г. он работал в Госплане СССР и планировал поставки оборудования для атомных станций. Один из старых работников Союзатомэнерго Ю. А. Измайлов заметил по этому поводу: «При Веретенникове отыскать атомщика в главке, знающего толк в реакторах и ядерной физике, стало почти невозможно. Зато раздулись бухгалтерия, отдел снабжения и плановый отдел…». И только катастрофа на Чернобыле вышвырнула Веретенникова из кресла начальника и партии. Только и всего.

В Госатомнадзоре был некий физик-ядерщик, долгое время работавший на атомных реакторах «Минсредмаша», ставший председателем комитета – Е. В. Кулов. Но, по-видимому, система и из него сделала безответственного чинушу. На одном из совещаний в 1984 году, он так разъяснил свое положение и обязанности: «Не думайте, что я буду за вас работать! Образно говоря, я — милиционер. Мое дело — запрещать, отменять неправильные ваши действия.». К сожалению, и как «милиционер» Кулов в случае с Чернобылем не сработал.

Директор Чернобыльской АЭС В. П. Брюханов приехал на должность в 1971 году. Тогда совсем молодой человек, 36 лет от роду, по профессии и опыту работы — ТУРБИНИСТ! До этого работавший на Славянской ГРЭС (угольной станции). Но вот беда — не атомщик! Но имеющий свое мнение, что на АЭС должны работать станционщики, хорошо знающие мощные турбинные системы, распредустройства и линии выдачи мощности.

Главный инженер ЧАЭС Н. М. Фомин прибыл на станцию в 1972 г. По опыту работы и образованию — электрик, выдвинутый по протекции Брюханова с Запорожской ГРЭС (тепловая станция), до которой работал в Полтавских энергосетях.

Зам. главного инженера по эксплуатации второй очереди ЧАЭС, А. С. Дятлов появился на атомной станции в 1973 г. До этого работал в физлаборатори на одном из предприятий Дальнего Востока, занимался небольшими корабельными атомными установками. На АЭС никогда не работал, тепловых схем станции и урано-графитовых реакторов не знал.

Министр энергетики Украины А. Н. Макухин по образованию и опыту работы — теплоэнергетик. И он, и его замы, о конструкции ядерного реактора и атомных станций имели лишь общее представление. В 1982 году Макухин был переведен в центральный аппарат Минэнерго СССР на должность первого зама по эксплуатации электростанций и сетей. 14 августа 1986 года, уже по итогам катастрофы, решением Комитета Партийного Контроля при ЦК КПСС, за непринятие должных мер по повышению надежности эксплуатации ЧАЭС, ему был объявлен всего лишь строгий партийный выговор.

Как же мы докатились до такого? Кто и когда заложил в программу нашей судьбы возможность ядерной катастрофы в белорусско-украинском Полесье? И почему именно урано-графитовый реактор был выбран к установке, а не водо-водяной ректор нововоронежского типа? Ведь двухконтурная станция чище, меньше протяженность трубопроводных коммуникаций, меньше активность выбросов. И что за советчики посоветовали подобное строительство нашему сверхумному правительству?!

Опубликовано «ПЧ» № 17-18 (65-66) сентябрь 2007

Еще раз о Чернобыле

(Продолжение. Начало «ПЧ» 13-14 июль 2007)

 Многие  припятчане никогда не забудут совещание, проведенное утром 26-го апреля в Припяти вторым секретарем Киевского обкома партии В. Маломужем, который дал указание делать все, чтобы обычная жизнь города продолжалась, словно ничего не произошло. На все недоуменные вопросы был дан ответ: так надо. Кому – надо? Во имя чего -  надо? От кого надо было скрывать несчастье? Какими правовыми или этическими соображениями руководствовались те, кто принимал это более чем сомнительное решение?

Людей из 30-км зоны заселяли в некачественное, на скорую руку построенное жилье без учета условий быта, не говоря уже о личном желании переселенцев. Некоторые постройки безголовое руководство вообще начали строить буквально в 2-3 км от прежнего места жительства.

Это головотяпство особенно ярко проявилось в белорусской зоне Чернобыля. Образно говоря, в землю были закопаны миллионы. Пока жители городов Припять и Чернобыль находились на (временном отселении) в партийных и государственных органах решали, где взять и откуда выделить жилье. Жителей деревень подлежащих отселению, как в старые времена скупали рабов, так вербовщики заманивали обещаниями в хозяйства, где в результате массового исхода молодежи остро стояла проблема кадров. А вот мытарства людей старшего поколения, пожилых, престарелых, инвалидов только начинались. Трудно представить себе горе и безысходность людей, не просто проживших свой век, а всю жизнь погоревавших, гонимых чьей-то волей в период коллективизации, переживших репрессии, выстрадавших, партизанивших и воевавших в период оккупации и войны. Людей, в радости и надежде отстроивших свой погорелый край партизанской славы, вот их-то сорвали с насиженных мест, от добротных хат и родных могил многих поколений полещуков, от привычного уклада жизни и условий проживания и, буквально силой выселяя, заставили селиться в местах чужих, не ими выбранных. Многие из этих горе-поселенцев потом тайком, проламывая «колючку», как партизаны, опять возвращались к родным гнездам. Их опять вывозили, но часть, особо упрямых, преданных своим обычаям и родному краю, и поныне живут и тихо умирают в своих хатах, куда раз в неделю заботливое руководство зоны подвезет им пенсию, хлеб, соль, постное масло, где нет радио и зачастую нет света, но есть непокоренность в душах и вера только в Бога.

К ноябрю 86-го года эвакуированным жителям городов Припяти и Чернобыля в г. Киеве и др. городах Украины начали выделять временное жилье  сроком на один год без права прописки. Еще одна мерзость советской власти и атомного ведомства. В интересах, как бы страны, 1-й, 2-й и 3-й блоки станции должны работать,  а для их функционирования и обеспечения работ нужны люди.

Специалисты, знающие реальную угрозу работы на аварийной станции, работать добровольно в зону не поедут. Было принято решение строить в Черниговской области город Славутич. Часть специалистов-строителей и обслуживающего персонала, хоть и проживали временно в Киеве и др. городах, ездили вахтовым методом на работу по обслуживанию станции и на строительство нового города.

Их всех без исключения начали буквально выживать, выталкивать из занимаемых ими квартир. И никто не в силах подсчитать, сколько унижения и горечи пришлось перенести людям от родной власти и атомного ведомства, по-видимому, обоюдно желавшие, окончательно добить несчастных людей и считавших незаслуженным проживание их в столице. А ведь кое-какие семьи уже на тот период времени имели погибших и неизлечимо больных членов семьи.

Советский чиновник и коррумпированная власть, на почве горбачевского бездушия, сидя в уютных креслах (перестройка и гласность!), усердно занимались личной перестройкой и словоблудием с высоких трибун, не желая брать на себя заботу о  живом человеке, человеке труда.

И лишь благодаря упрямству переселенцев, угрозы прямого неповиновения оперативного персонала ЧАЭС, наличия внимания со стороны ряда посольств и представительств зарубежных стран переселенцам начали выдавать ордера.

А в зоне белорусского отселения ситуация складывалась еще трагичнее. Приграничные с чернобыльским районом Украины, Наровлянский, Хойникский и Брагинский районы проводили посевную кампанию. И на головы трактористов, водителей, работающих в поле, детей и граждан сыпался радиоактивный пепел Чернобыля. А, учитывая жаркую и сухую весну, от работающих в поле тракторов и машин поднимались высокие клубы пыли, которые, смешиваясь с радиоактивными облаками, переносились ветром все дальше вглубь Белоруссии. А мудрое руководство страны и республики молчало. Видно, наученные горьким опытом прошлой войны, хозяева Белоруссии в Минске и Гомеле опасались брать на себя ответственное решение. Памятуя, как в первые дни и недели войны, по приказу тогдашнего секретаря ЦК КП Белоруссии Пономаренко всех,  кто  самовольно пытался эвакуироваться раньше армии, расстреливали. Благо потом было на кого свалить. И как результат – минское гетто и концлагеря. Ведь каждый четвертый, погибший в той войне белорус – это не результат партизанской войны, а преступление власти, которая после освобождения все равно обвинила оставшихся граждан в измене за проживание на оккупированной территории.

Белоруссия готовилась праздновать Первомай, вывешивались флаги, доставались прошлогодние лозунги и транспаранты. Все давно уже  привыкли, что в этой стране ничего, кроме портретов вождей не меняется. По всей стране  прошли первомайские митинги с обязательным участием пионеров и детворы. Забота о подрастающем поколении началась лишь после праздника.  2-го мая начали вывозить детей-школьников и матерей с грудными детьми в зоны отдыха Брестской, Витебской, Гродненской областей. Взрослые и старики оставались на месте, продолжая сеять, работать и раз в две недели организованно выезжать проведать за счет государства своих близких.

Затем началась, так же как и в Украине, временная эвакуация, но только 10-ти км зоны. А в это время в «прифронтовую» зону нагнали строителей, навезли материалов и стали возводить «коммунизм». Колонны грузовиков, самосвалов возили щебень, отсев, сотни дорожных строителей с техникой строили дороги, где их никогда  и не было, клали асфальт, по которому, как окажется, некому будет ходить. Власти торопились использовать возможность «на халяву» решить вековую проблему дорог и зарыли в асфальт миллионы рублей из союзного бюджета.

Вследствие временного выселения в хозяйствах 10-км зоны без  присмотра остались домашний и колхозный скот и пр. живность, которую надо было кормить, поить и производить разные хозработы, в т.ч. и охранять. На эти работы и начали под конвоем возить заключенных. Благо в Наровлянском районе дер. Вербовичи находилась женская колония, а  дер. Михалки Мозырьского района – мужская колония. Этих уже обиженных судьбой и осужденных (правда, на малые сроки, т.к. колонии были для алкоголиков) людей и возили на работы.

К сведению: Гаагская конвенция даже использование врагов-военнопленных в работах, связанных с риском для здоровья и жизни, запрещает. Однако, комдив внутренних войск МВД Белоруссии Куликов А. этого, наверное, не знал, раз дал добро на подобное должностное преступление. Но его решительность в выборе средств и методов была замечена и его карьера продолжилась в Москве, где он за короткий срок успел побывать и командующим ВВ, утвердив свой талант в бесславной чеченской войне уже на посту министра внутренних дел России. А теперь депутат Госдумы России Куликов продолжает болеть душой за чернобыльцев и переселенцев.

И, наконец, в июне началась эвакуация уже 30-ти км зоны Белоруссии. Но как? Людям уже позволено было брать с собой весь скарб. Подгонялись грузовики, в которые грузилось все, вплоть до заготовленных дров. И весь этот скарб, с накопленной более чем за месяц радиацией, разъехался по  Гомельской и  Могилевской областям. Домашний скот тут же сдавался на убой. Судьба многих переселенцев была точь-в-точь, как и украинских. Зона вплотную подошла к городам Наровле, Хойники и Брагину.

В срочном порядке из хозяйств зоны вывозился скот на мясокомбинаты, хотя это мясо было радиоактивным, как и хлеб, в последующем убранный из полей. В землю его никто конечно не зарыл. В зону выезжали отряды охотников, которые отстреливали порядком одичавших домашних собак, кошек и, Бог весть как, спасшихся, от мясокомбината лошадей и коров. Трупы закапывали, свозя в ямы.

Потихоньку начали получать ордера на отселение жители Наровли, Хойников и Брагина. В первую очередь руководящий состав районов и их приближенные, которые хотя и получили жилье в Минске и других областных центрах, но их там явно не ждали. Партийно-хозяйственные работники, привыкшие десятилетиями властвовать, а не служить народу, оказались на новом месте не удел. Никто им здесь прежних, теплых кресел не предлагал. И было принято «Соломоново» решение – работать в своих районных центрах вахтовым методом. Ведь при этом сохранялась немалая надбавка. Интерес чиновничье-бюрократической элиты к эвакуации остальных граждан сразу стал другой. Темпы эвакуации резко снизились, так как потеря «рабов» их не устраивала, а с годами, когда начался наплыв беженцев из южных республик, уже бывшего СССР, эвакуация и вовсе остановилась. С прилавков магазинов пропало обилие продовольствия, снизилась выплата за проживание в зоне. И начался пересмотр статусов зон проживания, как будто за столь короткий срок на этой земле что-то существенное произошло. В конце концов, Лукашенко неоднократно заявлял, что с проблемой Чернобыля у него в республике покончено. Попытки пересмотра статуса зон наблюдаются и в Украине, и в России.

Перед Британским парламентом стоят два памятника – Ричарду – Львиное Сердце и Уинстону Черчилю. Почему именно им из всех исторических деятелей Англии? Потому что их государственные интересы, пронизанные заботой о нации, о стране были приоритетными. Не в пример желанию наших вождей «удержаться на плаву». По себе они уже оставили память. Но какую!

 4. МАГАТЭ

Дай мне силы, Любовь!

Не обидеть врага своего!

Успокой мою кровь,

Когда в мире свирепствует зло!

Дай мне силы не пасть,

Когда всюду бесчинствует блуд,

Дай мне силы не красть,

когда все сплошь и рядом крадут!

Дай мне друга простить,

Когда он меня предал сто крат!

Дай мне гордость смирить,

Когда дух мой бесправьем распят!

Дай с ума не сойти

Средь безумных и алчных людей!

Дай из жизни уйти,

Коль не хватит мне силы Твоей!

Любовь Сирота

7 мая 1986 года в г. Чернобыль, где к тому времени находился штаб управления, прибыла из Вены экспертная комиссия МАГАТЭ.

На тот период все питали надежду на этих специалистов, которые должны были дать не только совет, но и конкретным делом помочь в ликвидации беды. Увы! Мы многого не знали. Мы не знали, что МАГАТЭ  — это просто мировая мафиозная организация, живущая на подачки ядерных ведомств. Ее главная задача состояла в спасении атомной энергетики.

Задачи МАГАТЭ и задачи интересов советской энергетики слились в любовном экстазе. Академики Велехов и Легасов подыграли этому «браку». И как результат сговора, «брак по расчету» вылился в крупную сумму. Якобы для найма этих «независимых» экспертов Минатомэнерго, за подписью тогдашнего премьера, а нынешнего Депутата Госдумы Николая Рыжкова, выплатило 1,5 миллиарда рублей. Если учесть  тогдашний курс рубля, то можно себе представить, какие программы можно было бы разрешить. После первого полета над разрушенным реактором экспертами было высказано успокоительное – ничего страшного, ну дышит немножко...

Ни какие замеры данными экспертами не проводились, но результат был «отработан» на 800 страницах с определением: «Украина и Белоруссия преувеличивает реальность последствий». Реверансы перед МАГАТЭ, теперь уже обоюдные, продолжаются и сегодня. Желание держать мир в неведении при изобилии интересов ведомств и дефиците совести поражает! Складывается впечатление, что сильные мира сего даже спустя 60 лет после ядерной бомбардировки Японии не поняли, что земляне не просто подошли к черте дозволенности, определенной природой, но обеими ногами уже перешли эту черту и ускоренным темпом пошли по пути самоуничтожения.

Атомное ведомство Берии создавалось в условиях войны, в интересах войны и преследовало две цели:

— опередить создание бомбы для устрашения применения;

— с ее созданием, осуществить гегемонию тоталитарной системы коммунизма в мире.

Примерно такую же цель преследовало и правительство США. В чем оно и преуспело, применив на мирном населении японских городов первые ядерные бомбы (что не помешало дальнейшему ведению войны и не повлияло на снижение мощи Квантунской армии).

Ведомство Берии для нужд развития атомного монстра не считалось ни с какими потерями: вскрыли земные недра, построили рудники, обогатительные фабрики страшным рабским трудом тысяч заключенных. Уже тогда выпустили страшного «джина» из бутылки. Миграция радиоактивных частиц пыли в процессе добычи и переработки урановой руды началась. Таким образом, был создан не только ядерный фундамент, но и созданы основы генетического подрыва нации, учитывая тогдашний уровень медицины для простых граждан. Большинство граждан еще помнит спецраспределители и спецполиклиники. Этот статус «равенства» не отменен и сегодня.

Вопрос продолжительности жизни, рождаемости и здоровья нации был определен окончательно и бесповоротно.

С развитием атомной отрасли, научных центров с применением реакторов, с регулярным испытанием ядерных зарядов, авариями постоянно сопровождающих построение и развитие станций, реакторов. В том числе ВМФ и на ледокольном флоте. Даже без учета геологических ядерных подрывов, а ведь были еще и чисто стратегические особо секретные подрывы: А что же будет, если мы в этом месте рванем? Как и чем, оно отзовется на обратной стороне шарика? Такие уж любопытные вожди нам достались.

И в СССР на полигонах Семипалатинска, на Новой Земле, на Тоцком полигоне на Южном Урале, а так же в океане с учетом наземных, подземных, воздушных, надводных и подводных ядерных взрывов, до  принятия мониторинга на ядерные взрывы, было проведено более 500 взрывов (это без учета США и других ядерных держав!).

КАКОЙ ЖЕ ПОДАРОК ОСТАВЛЯЕТ ЯДЕРНЫЙ ВЗРЫВ ЧЕЛОВЕЧЕСТВУ?

При ядерном взрыве «атомный гриб», поднимаясь на много километров вверх, достигает стратосферы, а затем разносится воздушными потоками в разные стороны. Рассеивая радиоактивные элементы на протяжении 1-2 месяцев над всей поверхностью Земли.

При взрыве, к примеру, ядерных бомб на города Хиросиму и Нагасаки сам ядерный заряд был весом 600 грамм, а какие последствия? Двадцатикилотонные бомбы, сделав свое чудовищное деяние, уничтожили города и их жителей, сгоревших в пламени взрывов. Оставив на мучение некое количество людей, которое по причине удаления от зоны поражения ядерной вспышке и ударной волны, тем не менее, получили разной степени лучевую болезнь и присущую наследственность. Лишь благодаря островному положению и направлению ветров в сторону океана и тому обстоятельству, что эти города находились в прибрежной черте океана, почти весь радиоактивный осадок был смыт в океан, что позволило в кратчайшие сроки восстановить города, пригодные к условиям проживания.

Возьмем за основу заряд бомбы весом в 600 грамм.  В 4-м реакторе Чернобыльской АЭС топлива — 60 тонн. А к моменту аварии с учетом выработки топлива его вес составлял 9 347, 4 килограмма радионуклидов, не сгоревших в ядерной плазме. Так как ядерного взрыва, в прямом его понимании, на ЧАЭС не было. Доля трансурановых элементов Плутоний-238 и 239, а также Плутоний-240 составляла 521, 3 килограмма. А доля продуктов активации Цезий-134 – всего 3, 1 килограмма.

Если же вес радионуклидов, выброшенных при взрыве реактора принять всего за 4%, это составляет 395 килограмм. Даже эта величина будет эквивалентна 533 бомбам, сброшенным на Хиросиму, не идущих ни в какое сравнение, с уровнем радиоактивного загрязнения вследствие аварии на ЧАЭС.

Они не упали и не осели на дно океана. А только добавились к тому количеству, которое существовало на нашей территории вследствие ядерных аварий и взрывов на полигонах. Но если взять не четыре процента выброшенных радионуклидов на ЧАЕС, а 90%, то всякий, кто пожелает, может провести подсчет и убедиться, что эквивалент составит около 2000 Хиросим. С убийственной силой замедленного действия. Ведь только такой элемент как Америций-241 спустя 15 лет после катастрофы за счет бета-распада Плутония Америций-241 увеличит свое содержание и воздействие на все живое на целый порядок, а последующие еще 15 лет — еще в два раза. И только через 30 лет Цезия станет вдвое меньше, зато америция — в 20 раз больше.

Дальше вести подсчеты и пугать людей — нет смысла. Но все же, следует сказать, что период полураспада Плутония-239 составляет 24 тысячи лет и эти радиоизотопы гамма-дозиметрами не уловимы. Они хоть и не так опасны при внешнем облучении, как Цезий-137 или, страшно подумать, Стронций-90. Но при попадании в организм в водно-кислотной растворимой оксидной форме через пищевые цепочки, дыхание, кожу будут калечить иммунную систему и десятки тысяч лет убивать все живое.

Неужели продажные ученые из МАГАТЕ не обладали информацией и не знали материала? Знали, и не хуже наших спецов, знали сколько «Кузькиных матерей» было взорвано и у Нас и у НИх. А последствия, в том числе и медицинские, тоже знали, так как с первых же дней после капитуляции Японии начались проводиться исследования на жителях Японии, а в последующем, после целого ряда взрывов на атолловых островах — на местных аборигенах с соседних островов, и рыбаках, якобы случайно оказавшихся или проживавших в этой местности.

Но Запад  на чужих испытывали, а мы то?

Неужели ни их, ни наши спецорганы не знали, сколько советских ЗЕКОВ как бы случайно, чисто в познавательных целях, попало в зону ядерных испытаний? Или целые воинские подразделения, специально свезенные в район Тоцких лагерей, состав коих был специально подобран из старослужащих солдат, готовящихся к демобилизации. Дабы не просто испытать на личном составе, который хоть и пересидел в окопах на достаточном удалении от эпицентра ядерную вспышку с последующей ударной волной, но затем, по команде, азартно атаковавших пыльное основание гриба. С восторгом замечая, заранее расставленную и оплавленную взрывом технику. Разорванных и мучающихся в агонии животных. А нам то ведь ничего! С этой уверенностью они и разъехались по своим гарнизонам, разнося славу мощи оружия и, самое главное, уверенность, что даже после ядерной войны — Жить можно!

Не подозревая, что вскоре их отцы, прошедшие Великую Войну, раненные и покалеченные Переживут своих без времени ушедших сынов. И лишь крохотная часть штабных и тыловых подразделений (а, вернее, люди этих подразделений, которые еще остались живы), уже после Чернобыля в Ленинграде создадут общество. Но лишь по истечении многих лет, им дадут статус «Группа особого риска» и приравняют в льготах к чернобыльцам.

Все, что было наработано исследователями, в том числе и медицинскими, за многие годы ядерной гонки и противостояния, в интересах спецслужб было анализировано и скрыто от широких масс общественности. И лишь изредка на страницах прессы, как ИХ, против нашего строя, так и у нас в интересах пропаганды, всплывали строго откорректированные статьи и публикации, рассчитанные на «умных». Но тот, кто хотел знать, и желал знать — находил для себя информацию между строк. Зарождающийся протест лиц, которые не только опирались на знание предмета, но и имели чувство сострадания к человечеству и пытались говорить о проблеме вслух, в жесткой форме «осаживали» или «прятали» подальше, хотя и пользовались их трудами и знаниями.

Обладая багажом знаний, информацией, полномочиями, комиссия МАГАТЕ, взяв в дорогу личные накопители, забыла взять с собой индикаторы Человечности и Совести.

В июле 2001 года на международной конференции в г. Киеве по проблемам медицинских последствий «Итоги 15 лет исследований»  директор отдела радиационной безопасности МАГАТЕ г-н А. Гонзалес заявил: «Международными исследованиями установлено, что состояние здоровья населения и его заболеваемость — вещи не зависящие от уровня радиационного загрязнения». Остается пожелать господам из МАГАТЕ: «Садясь за обеденный стол, не забудьте поставить солонку с любым, на ваш вкус, радиоактивным изотопом». И, как говорят на Украине, «щоб воно вам не встоялось!»

Некоторые представители международных организаций, присутствующих на конференции, откровенно говорили: «Самые страшные последствия Чернобыля — это прекращение строительства атомных станций».

Поэтому они и делают все от них зависящее, чтобы о Чернобыле поскорее забыли.

Чернобыль преподносит все новые сюрпризы. Японские ученые уже давно говорят о затяжной радиационной болезни! А профессор Юрий Бандажевский (Украина) сформулировал синдром инкорпорированных радионуклидов. Никто до него не связывал с радиацией гибель людей, умерших так называемой ВНЕЗАПНОЙ смертью (сейчас это довольно распространенное явление). Ученый догадался посмотреть содержание радионуклидов в сердце, печени, почках других органах этих людей. И, как оказалось, 98% из них имели высокое содержание инкорпорированных радионуклидов.

Доктор Элайн Рон из Национального института рака (США) заявляет, что рак щитовидной железы начинает в полной мере проявляться только через 15-19 лет.

Но страшнее и серьезнее воздействие радиации на мозг. Изменения в мозгу нельзя объяснить «чернобыльским стрессом». Сегодня половина новорожденных имеют замедленное развитие. Это проблема гораздо серьезнее, чем проблема рака.

Не менее опасным в данной ситуации является факт сокрытия от гражданского общества полной информации о хранилищах и захоронениях, разбросанных по всему постсоветскому пространству, их состояния, путей проникновения «грязной» воды и радионуклидов в разные грунтовые горизонты и, что имеет место, их продвижения к руслам больших рек, к водозаборам, местам проживания миллионов людей. Полное табу на информацию состояния так называемых могильниках флота и армии. И если махнуть рукой на состояние складов артвооружения (которые ежегодно взрываются), то хотя бы иметь данные о состояниях хранения химического и бактериологического оружия, а  также высокотоксичного ракетного топлива и окислителей. Все это является страшным военным секретом от своего народа, но никак не от потенциального противника, который, используя средства космической разведки, продажность власти и генералов, давно все знает.

На нашей планете сегодня работает 453 атомных реактора только на атомных электростанциях. И это, не считая реакторов на подводных лодках, авианосцах, ледоколах и других, как правило, засекреченных объектах. Однако даже на самых совершенных объектах такого рода нет ни одного атомного реактора, который был бы совершенно безвредным и вечно надежным.

Человечество уже сейчас живет в условиях преждевременной старости, обусловленной Чернобыльской катастрофой. Но усилиями монопольной пропаганды об исключительной безвредности ядерной энергетики, дающей отвлекающую рекламу, что ядерные станции намного безвреднее электростанций, и даже безвреднее свечи в церкви, в сознании многих жителей земли, не имеющих достоверной информации, боль Чернобыльской беды не затронула их вовсе.

Продолжение следует…

Фото А.Тертычного с фоторепортажа 1986 года

 "Шахтеры в Чернобыле

Опубликовано «ПЧ» № 15-16 (63-64) август 2007

Читая публикации, статьи на тему Чернобыльской аварии и сопоставляя свои данные очевидца, участника тех событий, видишь и на себе ощущаешь желание власти прошлой и настоящей не только скрыть истину свершившегося и содеянного, но и их страстное желание повергнуть в забвение все, что было в те месяцы: страшные по своей трагичности и последствий для миллионов людей.

Мы, участники тех событий, уходим из жизни быстрее, чем участники Великой Отечественной войны. Так, как наши раны не сквозные, они внутри нас, нашего организма и расцветают пышным букетом последственных заболеваний.  Опухолевые заболевания лишают нас в прямом смысле возможности радоваться жизни, нежиться в лучах теплого солнца. Мы не можем гулять, находиться долгое время в лесу на природе или купаться в водоеме. Головные боли, энцефалопатия также лишают нас этой возможности. Заболевания сердца и гипертония не позволяют приема согревающего и бодрящего душу напитка. А облучение многих лишила возможности быть отцами и полноценными мужчинами. Но в душе мы остались теми же борцами, но уже отвоевывающими свой маленький кусочек счастья у этого грязно несправедливого, хотя и красиво задекларированного, но, в миг ставшего для многих из нас, враждебного мира.

И нам не безразлично, что и по чьему указу после нас и о нас будет написано. И мне лично не хотелось бы, чтобы Чернобыльскую эпопею мои внуки изучали так, как я изучал в свое время Бородинскую битву по Толстому. Хотя генерал Драгомиров, сподвижник Скобеля, написал двухтомник, где доказал, что с военной точки зрения Бородинская битва не могла происходить так, как писал Толстой.

Мы находимся на рубеже, когда меняется мировоззрение, но, слава Богу, остается память. Мои соратники просто обязаны передать потомкам память о том, зачем мы жили и как прожили на этой земле, что сотворили, и кто что натворил...

 1. Мирный атом для народа!

26-го апреля 1986 года в  1 час 23 минуты на 4-м энергоблоке Чернобыльской АЭС произошла авария с разрушением активной зоны реактора и выбросом огромного количества радиоактивных веществ.

Рукотворную техногенную катастрофу моментально ощутила на себе вся планета. На большую высоту взрывом было вынесено огромное количество радионуклидов, как коротко живущих, так и долго живущих. Загрязнению подверглась территория республик Белоруссии, Украины и России. Только в России загрязнению подверглись регионы с населением в 30 млн. человек. На тот период времени на станции находился обслуживающий персонал и войсковой наряд спецкомендатуры по охране станции. На борьбу с возникшим пожаром по тревоге прибыли пожарные части Чернобыльской АЭС и города Припяти. В единоборстве с огнем на крыше станции и внутри машинного зала, где находилось 8 турбогенераторов, вступили 64 пожарных. Вскоре погибнут семеро из 19 человек, которые были отправлены в клиники Киева и Москвы. Всего же огнеборцы, как и герои-панфиловцы потеряли в этой борьбе 28 человек, которые своими жизнями предотвратили еще большую беду, грозящую всему человечеству. Вечная им слава, героям!

Из других городов Украины и Белоруссии по тревоге пришли пожарные расчеты  и курсанты пожарных училищ. Эксплуатационный персонал ЧАЭС в тяжелейшей радиоактивной обстановке продолжал обслуживать три энергоблока. Необходимо учесть, что фактически на тот момент в аварийных условиях индивидуального дозиметрического контроля не имел никто.

А ведь была предыстория. За несколько лет до Чернобыльской аварии ВНИИАЭС взял на себя внедрение новых дозиметров. Измерительный прибор был разработан в приборостроительном институте СНИИП в Москве Соколовым А.Д., но хорошего детектора для регистрации излучения не было. И только благодаря энтузиасту Гаркуше В.А. из химкомбината в городе Ставрополе были получены кристаллы для дозиметрии. Ставрополь наладил их выпуск. Детектор получился многоразового пользования. Нижний порог дозы измерения опустился до 10 м/бэр, а  верхний поднялся до 1 000 м/бэр, т.е. дозиметры стали аварийными. Их внедрение планировалось только на третий квартал 1986 года. Сами измерительные приборы должны были прибыть из Желтых Вод, а детекторы из Ставрополя. Но авария случилась раньше.

А люди на станции в течение смены получали 10-12 бэр и более, т.е. больше двух годовых норм. Бурная весна того страшного года была по-летнему знойной. До 28 апреля три самых страшных дня ветер дул в сторону Белоруссии. Разрушенная активная зона реактора выбрасывала радионуклиды, которые ветром сносило к нашим братьям-славянам, и в зависимости от высоты подъема облаков по воздушным потокам разносились в разные стороны довольно далеко от места самой аварии, достигая Скандинавских стран. Летучие продукты деления, имея в своем составе всю таблицу Менделеева, несли смерть. Помимо этого была страшная атака радиоактивного йода, который при вдыхании с воздухом проникает в легкие, а потом концентрируется в щитовидной железе, где создает большую локальную дозу облучения. На удалении свыше 50 км от станции во рту чувствовалось першение и привкус пережженной меди.

Доза облучения в г. Припяти достигла 1-2 рентгена в час при допустимой дозе 5 бэр в год, а за всю жизнь не более 35 бэр. В условиях Чернобыльской аварии, особенно в первые ее дни, это все можно было получить в течение нескольких часов. Бросалось в глаза, что жители Припяти, хотя и знали об аварии, но относились к этому спокойно, не проявляя никакого интереса к людям со штатными дозиметрами, производившим измерения утром на улицах города.

Радиационный фон на некоторых участках станции составлял 200 рентген в час и более. Руководство станции об этом знало точно уже  к трем часам 26  апреля. Но об этом немного позже.

Утром 26 апреля в район станции начали прибывать первые армейские подразделения из состава химических частей Киевского и Прикарпатского военных округов, а  также войск гражданской обороны.

Если вначале пожарные расчеты вели борьбу с огнем, то вскоре возникла новая угроза. В подвале 4-го энергоблока и шахте скопилась вода, которую принялись откачивать пожарные под руководством Г. Нагаевского, а 7 человек из работников станции, сознательно рискуя жизнью, полезли открывать задвижки, чтобы слить радиоактивную воду из реактора. А ведь от этой воды «фонило» 80 рентген! В бригаде Нагаевского работали пожарные из Белой Церкви П. Войцеховский, М. Павленко, М. Дяченко, С. Бовт (умер) и киевляне Ю. Гец, А. Добрынь, В Тринос, И. Худолей и А. Немировский.

С первых же минут простые люди, не жалея себя, боролись с бедой. А в это время отдельные представители власти (организаторов и вдохновителей всех наших побед) под покровом ночи и на протяжении всего дня из ближайших районов Киевской области и Киева в панике бежали подальше на юг. Благо хоть не все догадались задним числом оформить себе отпуска и командировки, иначе исключать из партии и судить было бы некого.

Уместно напомнить, что академик Сахаров А.Д. по поводу Чернобыльской катастрофы в газете «Московские Новости» №29 за 17 июля 1988 года отметил, что суммарное ДОЛГОВРЕМЕННОЕ воздействие  радиации от разрушенного 4-го реактора адекватно взрыву 10-мегатонной водородной бомбы. А он знал в этом толк!

Уже к обеду 26 апреля на станции побывало ряд комиссий из Киева, которые, облетев на вертолете станцию, убедились в ее разрушении. В составе комиссий были полковник Максимчук (в последующем генерал — майор внутренней службы, жил в г. Москве, где и умер от последствий Чернобыльской аварии), а также генерал Десятников, которые доложили в Киев о состоянии и обстановке на станции. К концу дня из Союзатомэнерго, для участия в оценке ситуации, прибыла Межведомственная (группа ОПАС) и Правительственная комиссия Госатомнадзора: старший помощник  Генерального прокурора Ю.Н.Шадрин, министр энергетики и электрификации СССР А.И. Майорец, зав. сектором атомной энергетики ЦК КПСС В.В. Марьин, зам. министра энергетики А.Н. Семенов, первый зам. министра среднего машиностроения А.Г.Мешков, начальник Союзатомэнергостроя М.С. Цвирко, зам. начальника Союзэнергомонтажа В.А. Шавелкин, референт Б.Е.Щербины Л.П.Драч, зам. министра здравоохранения СССР Е.И. Воробьев, председатель Минздрава СССР В.Д. Туровский и др.

От штаба гражданской обороны СССР отдельно прибыл ранее генерал-полковник Иванов. Все управление и штаб операции находились в подвале АБК-1 (Убежище ГО).

Существовала реальная опасность повторного неконтролируемого разгона реактора 4-го блока. Со слов физиков реактор мог выйти из состояния отравления около 21-00 вечера 26 апреля. На станции была стационарная система радиационного контроля. А вот лаборатория внешней дозиметрии с единственным спектрометром находилась на расстоянии 3-х км от станции в г. Припяти. Преступная нерешительность дирекции в данной ситуации не позволила вовремя оценить радиационную обстановку.

И только 27-го апреля, спустя 1,5 суток после взрыва на 4-ом энергоблоке, Правительственная комиссия  в составе председателя Щербины Б.Е, зам. министра здравоохранения Воробьева Е.И. и члена комиссии Сидоренка В.Л. приняла решение об эвакуации г. Припяти. НО ВРЕМЕННОЙ!

Из Киева и близ лежащих регионов 27-го апреля 86-го года для эвакуации 54-х тысячного  населения г. Припяти пошел автотранспорт. Все въезды и выезды в город уже к утру 26-го апреля контролировались усиленными постами милиции. С утра город постоянно мыли поливочные машины. Но никто из власти даже не объявил гражданам, чтобы они закрыли форточки, провели влажную уборку, не говоря о том, чтобы не выпускали детей и сами не выходили на улицу. В воскресенье, выходной день – кто на рыбалке, женщины ходят в магазины, дети играют в песке, и лишь к концу второй половины дня поступило сообщение по местному радио: «Временная эвакуация на 3 дня. Взять с собой только необходимое». Многие припятчане, у кого были домашние животные, оставили им корм с учетом этих 3 дней, даже не подозревая, что расстались навсегда. К каждому дому подошли автобусы, люди без суеты и паники расселись по местам и поехали, не зная, что уезжают из своего красивого города навсегда, покинув все, что было нажито, выстрадано, вошло в душу каждого припятчанина. За окнами автобусов проносились близкие сердцу дома, которые они построили своими руками, улицы, с которыми было связано столько светлых воспоминаний...

С административных зданий их вдохновенно благословляли портреты вождей – близился Первомай.

И издевательский ехидный лозунг метровыми буквами: МИРНЫЙ АТОМ ДЛЯ НАРОДА!

 2. Народ и армия едины!

Когда Чернобыльским набатом

Была страна оглушена,

Тогда опять к твоим солдатам,

К твоим сынам пришла война!

Посеял вырвавшийся атом

Угрозу смерти под землей.

Не счесть числа различным датам —

Запомним эту мы с тобой!

Чернобыльская зона

как черная дыра

Бригад и батальонов

без счета собрала.

Своих сынов, Россия,

смотри, не прогляди!

Тот, кто теряет силы —

опять не подведи

(слова из Чернобыльского реквиема,

написанного одним из бойцов Камышинской бригады).

На территорию Чернобыльской зоны (к тому времени еще не определенной) стягивались воинские подразделения. Вертолетчики генерала Антошкина приступили к бомбардировке пролома реактора мешками с песком, графитом и свинцом. На станцию Янов и в речной порт в городе Чернобыль, который находился в 18 км от АЭС, приходили грузы со спецраствором в грузовых вагонах. А в порт шли баржи со щебнем и прочим необходимым материалом.

К 29 апреля йодный «удар» спал, но в меньшей степени он продолжался вплоть до 7 мая 1986 года.

Воинский контингент в основном состоял из запасников в срочном порядке призванных якобы на сборы. Людей зачастую без учета их воинской специальности ночью вывозили в военкоматы, оторвав от семьи. Из них были сформированы роты, батальоны, обмундированные в х/б и кирзачи. Из запасников-офицеров был сформирован комсостав. И не обеспечив даже костюмами химзащиты, бросили их, как сухую траву, в огонь Чернобыля, где им и предстояло выполнить огромную «грязную» работу при помощи лопат, имея в наличии только повязки на лицо и рабочие рукавицы! Единственная радость, что личный состав, сформированный на территории Украины, периодически менялся.

Наряду с такими подразделениями, были и подразделения смешанного состава, созданные на время аварии из действующих частей, наполненных людьми из запаса и доведенных до штатного состава полков и бригад, которые прибыли хоть и в скором, спешном порядке, но со своей техникой, спецмашинами, средствами дезактивации, обученным офицерским, сержантским и рядовым составом, средствами радиационной и химической разведки, со своими медицинской и строевой службами. И хотя эти службы на первый взгляд в той  обстановке и казались лишними, однако впоследствии при определении статуса «участников», благодаря работе именно этих служб без особых проблем были найдены списочные составы, дозы нагрузок, характер выполняемых работ и населенные пункты в районах сосредоточения и проведения работ. Но даже эти подразделения к такой ситуации и такой работе с такими загрязнениями ни теоретически, ни психологически готовы не были…

Работу внутренних войск МВД и подразделений милиции контролировал генерал-майор милиции, зам. министра внутренних дел УССР Г.В. Бердов, который прибыл в г. Припять в 5 часов утра 26 апреля. Хотя генерал-майор Бердов и догадывался об опасности, но не представлял ее уровень. Поэтому его милиционеры оказались без дозиметров и средств индивидуальной защиты и все до одного переоблучились. В отделении милиции г. Припяти был сформирован и действовал оперативный штаб. На помощь прибыли сотрудники Полесского, Иванковского и Чернобыльского райотделов. К 7-ми часам утра в район аварии прибыли более 1 000 сотрудников МВД. Усилены наряды транспортной милиции на железнодорожной станции Янов. Здесь к моменту взрыва находились составы с ценнейшим оборудованием.

Проходят мимо пассажирские поезда, локомотивные бригады и пассажиры ничего о случившемся не знают. Теплый апрель, открыты окна вагонов, железная дорога проходит в 500 метрах от аварийного блока…

В городе Чернобыле был создан штаб управления. Несмотря на разъяснительные беседы с личным составом в массе своей культура личной гигиены и соблюдение техники безопасности оставляли желать лучшего. Нехватка знаний и вечное упование нашего народа «на авось» сказалось и здесь. Тем не менее, задания групп и подразделений, поступавшие из штаба, выполнялись вовремя и в установленные сроки.

Уже с утра 29 апреля экипажи винтокрылых машин из районов деревень Копачи и Лелева с мешками песка пошли в атаку на взбесившийся реактор. Бесперебойную их загрузку наряду с военнослужащими обеспечивали и гражданские лица. На территории трех областей Украины, трех областей Белоруссии и двух областей России проводилось определение границ радиационного загрязнения и их дозы. Силами личного состава вручную проводилось снятие загрязненного грунта на всей территории — сначала зоны аварии, а позже — и зоны отчуждения и отселения. Проводилась также многократная дезактивация специальным моющим раствором зданий и помещений зоны.

Вплоть до 7 мая силами военнослужащих и гражданских лиц с целью снизить выбросы в атмосферу радионуклидов проводилась непрекращающаяся операция по забрасыванию активной зоны реактора сначала песком, а затем глиной и свинцом. Таким образом, наконец, удалось хоть как-то сбить температуру над реактором. Только после этого появилась возможность вести подготовительные работы по сооружению «Саркофага» и вплотную заняться дезактивацией территории главного корпуса ЧАЭС по всему комплексу восстановительных работ.

Но какой ценой это было добыто! Пожарные, воины, авиаторы, служащие МВД, курсанты пожарных училищ, часть работников станции, которые остались для контроля за работой остановленных реакторов — люди, чьим героическим трудом была остановлено развитие глобальной катастрофы, несмотря на понесенные ими человеческие жертвы были, образно говоря, на следующий же день забыты и сейчас всплывают из небытия только лишь в годовщину беды!

8 мая 1996  года работа первой группы специалистов ВНИИАЭС закончилось. На смену им прибыли новые группы, в составе которых были химики, конструкторы, физики-реакторщики и другие специалисты. Солдатская молва нарекла их «курчатовцами». Вот они-то уже имели индивидуальные накопители-датчики и спецкостюмы, как у космонавтов. Теперь они ходили, замеряли и указывали «где же  вам, рабам божьим, голыми руками убирать и до какой меры мыть». Было организовано постоянное представительство ВНИИАЭС в Чернобыльской зоне, которое функционировало несколько лет.

Было бы большой несправедливостью не упомянуть небольшую группу кинодокументалистов, которая на протяжении всего периода присутствовала на всех участках борьбы. Память цепко держит фамилию, уже в то время немолодого, лет 50-ти, русского, родом из Забайкалья, хотя и жившего в г. Киеве, Шапошникова Георгия Пантелеймоновича.

Наезжали и телеоператоры, но вот где эти пленки? Почему скрывается от народа героический труд его сыновей?

Бойцы саперных частей по окружности всей зоны рубили деревья, тянули колючку, обустраивали карьеры, в которые свозился грязный грунт. Создавали места временных могильников техники. Населенные пункты силами личного состава и спецтехникой, по приказу закапывались и сравнивались с землей. Опять здоровьем и жизнью своих детей, в который уж раз, расплачивался НАРОД. В этом случае лозунг «НАРОД И АРМИЯ ЕДИНЫ», как нельзя, оказался кстати.

За чьи-то преступления расплачивались невинные.

Хотя, как сказать, ведь действовала давно уж опробованная система жребия. Здесь, как водится, пора бы для осмысления происходящего предоставить слово первому в плеяде маршалов страны. На ХVII съезде ВКП(б) вдохновленный сталинским прожектом, с высокой трибуны съезда, Семен Михайлович Буденный, перейдя с кавалерийского на ораторский карьер, сказал: «Во время весенней посевной кампании нужно сеять хлеб, а в это время происходит ВЫЖЕРЕБОВКА и СЛУЧНАЯ  кампания. А у нас, как правило, как начнут сеять, про ВЫЖЕРЕБОВКУ забывают, перестают обращать должное внимание и на СЛУЧНУЮ кампанию. Это, к сожалению, повторяется уже три года подряд. В 1931 году у нас было осеменено в СЛУЧНУЮ кампанию 800 тысяч маток…». Что и говорить, маршал знал официальный жаргон. Такого даже «придурковатому»  Йозефу Швейку не снилось. Буденовская «ВЫЖЕРЕБОВКА» продолжилась на славных потомках хлеборобов и носителях воинской ратной профессии.

В начале мая 1986 года, в результате применения воды для тушения пожаров, в нижней части под корпусом четвертого энергоблока создавались условия и реальная угроза нового взрыва. Было решено прорыть стволы (туннели) под основание реактора и залить бетонную подушку. За этот каторжный труд взялись метростроевцы, шахтеры и специалисты из Донбасса, Тулы, Киева и других регионов страны при непосредственном участии и помощи воинов.

Зыбкость грунта, песок, низкие грунтовые воды. Уже тогда, все кто уродовался в тот знойный май, не раз помянули проектировщиков, а главное тех, кто дал команду строить столь опасный объект на столь опасных почвах.

Мало того, что четыре энергоблока уже построили, так в полутора километрах от них, за прудами-охладителями построили еще пятый и шестой энергоблоки. Пятый был на 90% готовности, а шестой — наполовину. Но и этого мало. Через реку Припять на левом берегу заложили площадку еще на два энергоблока. Все это строилось и вводилось в эксплуатацию досрочно, за что целый ряд аппаратчиков ЦК КП Украины получили награды, а первый секретарь ЦК Владимир Щербицкий получил Ленинскую премию. Единственными противниками расширения строительства ЧАЭС были академики Патон и, как ни странно, Доллежаль.

Пока люди вгрызались на 4-метровую глубину, подвозилась металлоопалубка, готовилось основание фундамента будущего саркофага, который, поднявшись на 70 метров, станет памятником мужеству людей, захоронивших разрушенный реактор 4-го энергоблока.

Не хочется верить, что пройдет еще некоторое время, и тот, кто поставил перед собой цель: «Все забыть!», добьется, что потомки не будут знать не только о нас, но и о том, отчего же они сами болеют и умирают.

Не ради славы, а ради памяти и предостережения помните, как по крыше машинного зала бегали БИОРОБОТЫ, сбрасывая вниз голыми руками графит и обломки, как теряли сознание шахтеры, как по 5 тысяч кубов бетона в сутки шло в пасть смерти. Как бетон застывал в трубах, а люди с молотками и кувалдами с остервенением набрасывались на трубы и колотили, как своего заклятого врага. Как, упаковав в 300 тысяч тонн бетона ядерного монстра, с огромным трудом на 70-метровую высоту целиком водрузили 160-тонную крышу.

30 ноября 1986 года рабочей комиссией был подписан Акт о сдаче объекта «УКРЫТИЕ». А на стенах «САРКОФАГА», как на  стенах Рейхстага, были надписи, оставленные бедолагами со всего СССР.

А уже 14 декабря 1986 года было опубликована информация ЦК КПСС об окончании первого этапа работ по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Вот она наша ПОБЕДА!

Но все ли сделано? Уже в январе 1987-го внутри произошла первая вспышка. В июле 90-го и сентябре 96-го опять нейтронные вспышки. В 2000-м году в результате обильных дождей и повышения уровня грунтовых вод новая опасность нейтронного взрыва. Вокруг саркофага под углом сделано 30 скважин, через которые откачивается вода. Что же происходит внутри? Нужно ли составлять успокоительные прогнозы, зная, что внутри находится 650 кг плутония?

У каждого из нас, живущих на Земле, свой ЧЕРНОБЫЛЬ. Вот уже 16 лет стучит хронометр и каждый день из почетного строя ЧЕРНОБЫЛЬЦЕВ вылетают новые души. Мы теряем друг друга, теряем навсегда…

3. Переселенцы

Нам Чернобыльский атом

пометил сердца,

Разбросал словно пыль

по земле наших предков.

Мы не пустим корней своих

в новых местах,

Мы Чернобыльский след,

мы погибшая ветка.

Владимир Цыбко

Жителей города Припяти вывезли по селам Иванковского и Полесского районов, потом временно определили кого в санаториях, кого в пионерлагерях, домах отдыха. И только  потом, 7-го мая 86-го года все узнали, что решение вывести отправить в Крым детей (своих внуков и их бабушек) высокое руководство приняло немедленно и избранные дети были отправлены в крымские санатории. Основная же масса переселенцев разъехалась по родственникам. А кое-кому пришлось эвакуироваться по второму и третьему разу. 5-го мая выселили г. Чернобыль и села Чернобыльского района по тем же «бериевским» методам, десятилетиями отработанными советской властью.

Что собой представляла основная масса населения г. Припяти? Какая-то часть, это партийно-хозяйственная прослойка, большая  часть – специалисты, избравшие свой жизненный путь в ядерной энергетике, небольшая часть интеллигенции, в т.ч. и творческой. А основная масса – бывшие крестьянские дети, которые в поисках самого себя, лучшей доли, благоустроенного жилья и быта, использовав удобный случай (всесоюзная стройка!), приехали и своим же трудом на благоприятном для проживания Полесском крае в ударном темпе создавали для себя дома, инфраструктуру и само место работы. Радуясь, что даже во время, мягко говоря, «продовольственной недостаточности», обеспечение продуктовыми товарами города атомщиков было предостаточным.

Старшее поколение помнит, как в послевоенный период было тяжело жить в деревне. «Народная» власть давила крестьянина налогами, буквально за все, что в земле торчит или в сарае стоит, а также займами. Как же они завидовали той части демобилизованных солдат, которые не вернулись в деревню после войны, а осели в городах, получив паспорт и возможность получать живые деньги, а не палочки в ведомостях по трудодням. Поэтому деревня, особенно молодежь, когда наконец-то после паспортизации появилась возможность и рванула от безысходности деревенского быта и крепостнического произвола председателей. Несмотря на то, что крепостное право было отменено еще царем-батюшкой в прошлом веке и право на свободы продекларировано большевиками, тем не менее, условия содержания массы народа в повиновении и праве передвижения с обязательным правом выбора места жительства было жестко ограничено.

Каждое областное, районное, поселковое или сельское руководство придерживалось определенных принципов. Если по каким-то причинам, будь-то стихийное или экологическое бедствие, человек уже не мог находиться в этой местности, пострадавший, хоть и не по своей вине, продолжал страдать и дальше. Его никто не спрашивал, где бы он хотел жить.  Ему никто не давал право выбирать место, где хоть что-нибудь напоминало ему его родное гнездо, местность. Продолжал действовать крепостнический – «бериевский» принцип, дабы человек находился под постоянным и неусыпным контролем. Ему определялось или предписывалось жить только вблизи хозяйства, района, области, в зависимости от того, что отселялось. В этом случае «хозяин» тебе  окажет содействие в приобретении или постройке жилья с последующим учетом – никуда не денешься, будешь работать – окупится сторицей. На стороне же селиться было не принято и не поощрялось, разве что на очередную стройку века или в разорившийся колхоз. Больше нигде никто тебя не ждал, человек становился наволокой. Так используя эти принципы, и переселяли жителей деревень 30-ти км зоны отчуждения.

Продолжение следует...

Фото Анатолия РАССКАЗОВА

Опубликвано «ПЧ» № 13-14 (61-62) июль 2007