?> Космические загадки аварии на Чернобыльской АЭС в 1986 году | «ПостЧорнобиль»
 
 

«ПостЧорнобиль»

Газета Всеукраїнської Спілки ліквідаторів-інвалідів "Чорнобиль-86". Всеукраїнський часопис для інвалідів Чорнобиля, ліквідаторів, чорнобилян.
21.07.2010, рубрика "Дайджест, Спогади"

Мемуары: Космические загадки аварии на Чернобыльской АЭС в 1986 году

Николай Верховецкий для AtomNews – Агентство атомных новостей - 13.07.2010

Мне 70 лет. Большая часть моей жизни связана с обслуживанием ядерных реакторов типа ВВЭР (водо-водяной энергетический реактор) различной мощности.

Первый опыт обслуживания ядерной энергетической установки я обрел во время срочной службы в ВМФ СССР с июля 1960 по октябрь 1963 года в качестве дозиметриста в химической службе на подводном крейсере К-8.

Служба начиналась интересно: огромный подводный корабль, ядерные реакторы, стационарная установка и переносные дозиметрические приборы, приличные бытовые условия, и самое главное - калорийное и разнообразное питание. В те еще достаточно голодные годы это было немаловажно. Так что я с головой окунулся в обучение.

Каждый член экипажа должен был досконально знать устройство корабля, а тем более оборудование, которое находилось в его заведовании. В августе 1960 г. мы узнали, что нам предстоит дальний поход подо льды Арктики до Северного полюса и обратно. Это еще больше увеличило нашу занятость. Параллельно мы сдавали боевые задачи по управлению кораблем и корабельной техникой, которая по тем временам для нас была наисовременнейшая.

К концу службы мы начали понимать, что все на самом деле было далеко не так. Вскоре довелось преодолевать последствия выхода радиоактивности в отсеки корабля при возникновении протечек первого контура во второй через неисправные парогенераторы  реакторной установки.   

Наконец, кутерьма со сдачей обязательных   боевых  задач закончилась, мы начали готовиться непосредственно к походу. Оба реактора были выведены на энергетическую мощность и вся корабельная техника проходила проверку и испытания. Я, к сожалению, как дозиметрист остался один. Мой более опытный напарник уехал учиться в высшее военно-морское училище. При проверке стационарной установки я опять начал наблюдать появление радиоактивных аэрозолей в отсеке №6, где размещалось турбинное оборудование. Я их замечал и раньше при сдаче задач, когда мы ненадолго выходили в море. Но мой напарник меня успокаивал, что это какие-то электрические помехи. Без него я решил проверить наличие радиоактивных аэрозолей другим методом и убедился, что они есть, но еще в допустимой концентрации. Мою суету заметил начальник БЧ-5 (электромеханической службы) капитан второго ранга Бахарев:

- В чем дело, моряк? - обратился он ко мне.

- Растет концентрация радиоактивных аэрозолей в шестом отсеке, незначительно, но мне это не нравиться,- ответил я  в полголоса.

- Мне это тоже не нравится, если это действительно так. Твоего начальника не будет еще несколько дней, докладывать обо всех изменениях только мне!- распорядился он и побежал по своим делам.

13 октября мы вышли в дальний поход и в заданном полигоне начали навигационные испытания. Мощность обоих реакторов была значительно поднята, но продолжалось это недолго. Около 19 часов вечера у меня на стационарной системе радиационного контроля сработала сигнализация, обернувшись, я с изумлением обнаружил, что превышение уровней радиационных параметров фиксируется на всех измерительных каналах, кроме потоков нейтронов. Схватив переносной прибор, кивнул боцману и  сказал:

- Я побежал в реакторный отсек.

Описание перипетий этой первой крупной радиационной аварии на подводной атомной лодке, находящейся в подводном положении, может стать темой отдельной статьи, и вспомнил я ее лишь затем, чтобы показать какую роль в облучении людей сыграли короткоживущие изотопы (период полураспада до 24 часов). Позднее было установлено, что дозы облучения более 200 бэр (биологический эквивалент рентгена) получили более 10 человек. Для спасения людей и реакторов командир БЧ-5 капитан 2 ранга Бахарев предложил командиру корабля с моей подачи, что надо всплывать и вентилировать лодку с помощью дизельных установок.  Эту идею, что лодку надо вентилировать, я предложил при докладе командиру корабля капитану первого ранга Шумакову по результатам моей радиационной разведки в аварийном отсеке по возвращении в центральный отсек №3. Командир воспринял мой доклад, как паникерство и попытку командовать ему, что делать.

- Да он не командует, товарищ командир, а предлагает меры радиационной защиты - сказал пришедший из аварийной зоны, Бахарев. - У нас острая нехватка охлаждающей воды для обоих реакторов и их надо глушить, для этого я сюда и пришел.

Старшие офицеры ушли на совещание в штурманскую рубку, а я остался ожидать их решения и следил за стрелкой своего прибора, который уже показывал около 15 рентген в час.

- Что там на приборе? - спросил Шумаков, открывая дверь штурманской рубки.

- 15-16 рентген в час - ответил я.

- С чего бы это, реакторный отсек от нас далеко.

- А это мы принесли с капитаном II ранга Бахаревым.

Командир вопросительно посмотрел на Бахарева, тот только развел руками:

- Всплывать, объявляйте боевую тревогу - сказал он вахтенному офицеру.

Тут опять вмешался я:

- Товарищ командир, традиционную тревогу объявлять нельзя, начнется перемещение персонала по отсекам, что вызовет активное распространение радиоактивности по всей лодке, а у нас есть возможность оставить сравнительно чистыми 1, 2 и 9 отсеки.

Командир свирепыми глазами посмотрел на Бахарева, но тот сумел убедить командира, что это тоже меры радиационной защиты.

- Мы тут с командирами отсеков посоветуемся кто, где нам нужен и всплывем нормальным способом.

Эти действия экипажа корабля помогли сохранить людей и ядерные реакторы.

На базу мы вернулись на дизелях к полуночи. Команда (кроме вахты) постепенно покинула корабль, я же освободился от своей работы к утру. Во время своих измерений, я и после остановки дизелей, которые вентелировали отсеки корабля, начал замечать, что радиоактивность в корабле снижается по-прежнему заметным образом. Окончательно меня в этом убедили матросы берегового контрольного дозиметрического поста.

- Дозик идет, сейчас засияет, - обрадовались они. Но их ожидало разочарование. Дозиметрические стойки контроля загрязнения служивых скромненько промолчали, а измерения переносными приборами показали только следы радиоактивности. Задумавшись, я шел к плавбазе, и вдруг мне стало ясно: реакторы работали чуть более 2 суток и далеко не на полной мощности, они даже теоретически не могли наработать значительную долю более долгоживущих радиоизотопов.

После аварии нам отремонтировали неисправный парогенератор. Но в мае мы снова потерпели аварию, уже значительно в меньших размерах. Я стал опытным специалистом по обнаружению протечек первого контура в парогенераторах, так как они контролировались радиометрическим способом.

В начале июля 1961 года мне снова довелось встретиться с мощной радиацией. На этот раз я принимал участие в спасательной операции на, потерпевшей бедствие, подводной лодке К-19, которую покинула команда.

Сводную команду с нескольких кораблей посадили на спасательное военное судно и мы встретились с аварийной лодкой в Норвежском море. Около нее стоял в дрейфе другой спасатель с Балтийского флота. У него были пеньковые троса, которые лопались при попытке буксировать тяжелый подводный корабль. Мы взяли лодку на буксир толстыми стальными тросами, захватив её за выдвинутые передние горизонтальные рули, и пошли обратно на базу. Путь наш был прерван появлением двух эсминцев, на одном из которых находилось высокое начальство.

С их появлением началась суета на спасателе. Сформированы были две команды, которые должны были выполнить разведку состояния лодки. Одна - в носовые отсеки , с входом через боевую рубку корабля, а вторая, более многочисленная, через аварийный кормовой люк.

Я пошел в носовые отсеки вместе с уже известным вам капитаном второго ранга Бахаревым. Стояла мертвая зыбь(море колебалось гладкими волнами), но когда нас в баркасе спустили на воду, колебания уровня воды были не меньше двух метров, поэтому, когда мы на веслах шли к аварийному кораблю, то с макушки волны мы видели эскадру наших кораблей и, маячивших вдалеке, "наблюдателей" НАТО, а впадина ограничивала наш кругозор двумя ближайшими волнами. Для нас подводников это было в диковинку, а матросы-спасатели уверенно гребли по этой зыбкой дороге. На лодку пришлось прыгать с гребня волны. С прибором и в защитном костюме это было довольно рискованно, но все обошлось благополучно.

Наше романтическое настроение мгновенно улетучилось, как только мы поднялись в верхнюю часть рубки, где находился входной люк. На просторной площадке вокруг люка валялись матрасы, использованные бинты, упаковки от лекарств, шприцы и от всего этого местами "светило" до 20 рентген в час. Пока я измерял, Бахарев открыл входной люк и сказал мне:

- Спускайся первым и ищи аварийный фонарь, там наверняка света нет, а мы, пеньки, с собой фонарь не захватили. А мне еще надо доложиться начальству - и взяв в руку мегафон, поднялся на верхний урез рубки.

Я же спустился в отсек. Каждый подводник должен знать, где закреплен аварийный фонарь. Поэтому я без труда нашел два фонаря и оценил радиационную обстановку в командном отсеке - она была аховая, прибор попросту зашкаливал за цифрой 50 рентген в час. До меня начали доходить масштабы радиационной аварии на подводном корабле.

Спустившись, Бахарев посмотрел на прибор и сказал:

- Вниз идти смысла нет, там может быть только еще больше. Пойдем в носовые отсеки, но сначала проверим, есть ли нам путь в корму.

В корму мы пройти не смогли, так как люк был задраен на запор с другой стороны. Здесь мы оказались бессильны и пошли в носовую часть. В следующем отсеке, где живут офицеры и находится офицерская кают-компания (по-мирски столовая) радиационная обстановка уже укладывалась в диапазон измерения прибора. Изумление вызвали столы кают-компании, они были заполнены пищей, самый большой стол был очищен от неё. На нем лежали белые простыни. Похоже, здесь оказывали медицинскую помощь. Бахарев пошел вниз смотреть аккумуляторные батареи, а мне указал на первый отсек. Там была такая же ситуация, что и на верхней рубке. Здесь тоже оказывали первую медицинскую помощь. Уровни радиации местами превышали 50 рентген в час. Я осмотрелся на предмет наличия забортных течей - их не было, но Бахарев мне не поверил и посмотрел все тщательно. Результатом остался доволен и мы пошли на командный пункт. Я взялся за лестницу наверх, когда увидел, что Бахарев спускается вниз, на мой вопросительный взгляд он сказал - по воде, пару и забортным протечкам я понимаю больше тебя, хотя, извини, по протечкам парогенераторов ты у нас ас. Результатом осмотра нижних отметок третьего отсека он остался доволен и, отругав меня, чего я это торчу здесь, приказал шустро подниматься наверх и предупредил, что люк будем задраивать обратно вдвоем. При возвращении Бахарев более внимательно осмотрел рубку и, увидев дыру в обшивке рубки у вытяжной вентиляции, сказал: - водород дошел и сюда.

Мы вышли из рубки на носовую палубу корабля и Бахарев по мегафону начал докладывать командованию о результатах разведки. Я с любопытством стал разглядывать людей, стоящих перед нами на эсминце. Адмиралов я к тому времени уже насмотрелся и мое внимание привлек высокий лысый человек в штатском. На мой вопрос: « Кто это?» - Бахарев рассмеялся и сказал:

- Темнота, это же академик Александров, создатель наших реакторов.

Позже мы узнали, что с экипажа аварийного корабля шесть человек умерли в первую неделю после аварии. Экипаж практически наполовину подлежал замене.

Чем же были вызваны такие тяжелые последствия?

1. Запоздавшее всплытие и вентиляция корабля. Командир корабля ждал разрешения на всплытие из Москвы! Топливо в реакторе начало плавиться еще когда она была в подводном положении.

2. Экипаж еще сутки находился в подводной лодке, ожидая помощи.

3. Низкий уровень подготовки всех специалистов конструирующих и  изготавливающих организаций, строителей корабля и, наконец, флотского командования, не видевшего разницы между дизельной и атомной подводной лодками. Вопросы радиационной безопасности при возникновении аварий на реакторах ни на одном из перечисленных уровней руководства не рассматривались. И, наконец, сопутствовавшая причина заключалась в том, что корабль был в морском походе уже второй месяц, а никто не догадывался, что с каждым днем похода он становился потенциально опаснее, потому что в нем нарабатывались долгоживущие радиоизотопы, хотя шестерых убила короткоживущая радиоактивность, а лодка навсегда получила от флотского народа прозвище Хиросима.

На этом я прощаюсь с дорогими моему сердцу людьми, с которыми я "воевал" на Северном флоте Холодную войну. Кстати сказать, К-8 стала одной из жертв этой войны. Она покоится на дне Бискайского залива, где затонула в апреле 1970 года, похоронив в себе 22 человека, добровольно оставшихся в ней. Я благодарен военному флоту, что получил там новую специальность и остался верен ей до конца своей профессиональной деятельности.

После демобилизации в ноябре 1963 года я устроился на работу в службу радиационной безопасности строящейся Нововоронежской АЭС. Мирный атом поразил меня размерами строительных конструкций и громоздкостью оборудования. Центральный щит дозиметрического контроля занимал огромное помещение и начинен был массой измерительных средств, многие из которых были устаревшими при рождении.

Руководство службы дозконтроля спустя неделю работы направило меня в ремонтную лабораторию. Из нее меня направили в лабораторию внешнего дозиметрического контроля, которая размещалась в  строении барачного типа, расположенного в жилом поселке. Там я занимался вводом в эксплуатацию всего штатного парка лабораторных приборов и оборудования. Дело для меня новое и очень интересное. Руководила лабораторией женщина, которая ранее работала в г. Челябинск-40 над созданием атомной бомбы. Это человек больших познаний и опыта измерения радиоактивности в объектах окружающей природной среды. У нее я многому научился по этой специализации. Эти знания мне очень помогли в дальнейшем профессиональном росте. Конкретно я там ознакомился с уровнями загрязнения радиоактивностью местной территории.

В сентябре 1964 года был введен в эксплуатацию первый атомный энергоблок Нововоронежской АЭС мощностью 210 тыс. кВт-час. Реакторная установка работала неустойчиво. Топливные кассеты растрескивались, радиоактивность в теплоносителе I контура была высокой и определялась в основном инертными радиоактивными газами, поэтому малейшие протечки из теплоносителя сопровождались загрязнением помещений. Все это осложняло обслуживание реакторной установки и вызывало повышенное облучение персонала. Надо отметить, что персонал к этому относился тогда хладнокровно. Постепенно кассеты с повреждениями при перегрузках ядерного топлива заменили и блок заработал стабильно и безопасно.

С помпой отметили пятилетие со дня пуска АЭС и начали эксперименты по повышению мощности блока, которые в основном и привели к аварии на ядерном реакторе. В результате блок был выведен в ремонт на два года. Эта авария дала мне много информации о том к каким радиационным последствиям может привести частичное плавление ядерного топлива. Все это мне помогло более критически оценить масштабы аварии на энергоблоке №4 Чернобыльской АЭС.

Работая на Нововоронежской АЭС я заочно закончил Воронежский политехнический институт в 1971 году, а с 1969 года работал инженером по технологическому радиационному контролю и промышленному телевидению при производстве ремонтных работ на радиационно-опасном оборудовании.

В конце 1971 года меня пригласили работать на строящуюся Кольскую АЭС. Несмотря на авральные темпы строительства, Кольская АЭС оказалась самой удачной на то время станцией, чему способствовал очень грамотный и энергичный коллектив эксплуатационников. Не отставали строители, монтажники и заводчане. Естественно станция была благополучной и в радиационном плане. На контроле радиационной обстановки в регионе, прилегающему к АЭС, сказывались атомные испытания на Новой Земле. Наземные испытания вскоре прекратили и мы с облегчением вздохнули. Однако, в 1976 году мы обнаружили всплеск радиоактивности в воздухе в сотни раз превышающий, сложившийся на то время, радиационный фон. Анализ радиоизотопного состава зарегистрированной аномалии показал, что это продукты мощнейшего наземного ядерного взрыва. Я в то время исполнял обязанности начальника отдела и, естественно, доложил немедленно ситуацию директору АЭС Волкову А.П., выходцу из атомного проекта СССР. Тот мне велел в кратчайшие сроки отправить полученные данные секретной почтой по данному им адресу. Радиационная обстановка тем временем постепенно нормализовалась и я в административной суете забыл о посланной в столицу СССР бумаге. На удивление реакция последовала довольно быстро. Нам сообщали с копией нашему главку, что мы дали очень полезную информацию об очередном ядерном взрыве в Китае и приложили карту-схему тропосферных перемещений радиоактивности с территории Китая на северную часть СССР, включая Кольский полуостров. Далее следовало обращение руководства научного института о поощрении сотрудников Кольской АЭС за проявленную инициативу.

В 1977 году я, будучи в отпуске, захотел посмотреть строящийся энергоблок №5 Нововоронежской АЭС, где меня сразу же "вычислили" и потащили к начальству, где я узнал, что вакантна должность начальника службы дозконтроля этого блока. Меня не пришлось долго уговаривать и я увез с собой письмо на Кольскую АЭС о моем переводе на блок №5 Нововоронежской АЭС. Администрация Кольской АЭС (Волков А.П.) согласилась с моими доводами и в начале октября 1977 года я приступил к работе на пятом энергоблоке Нововоронежской АЭС.

Первый в СССР атомной энергоблок мощностью 1 млн. кВт-час строился долго и вводился в эксплуатацию с большими трудностями. На нем я прошел большую школу комплексной оценки радиационной безопасности ядерного энергоблока. На реакторе была установлена избыточно усложненная верхняя крышка с каналами приводов системы управления защитой реакторной установки, на ней беспрерывно появлялись свищи, вызывающие резкое ухудшение радиационной обстановки в защитном контайменте, в котором она размещена. Режим работы реакторной установки долгое время был неустойчивым. Блок часто выводился в ремонт из-за протечек теплоносителя на приводах СУЗ. Выручал контаймент - короткоживущие аэрозоли распадались в нем, не попадая в окружающую среду.

Расскажу забавный случай на блоке, произошедший с большим руководством отрасли и компартии. На блок приехал зам. министра энергетики Овчинников Ф.Я., сопровождавший члена ЦК Компартии Вольского А.А. с инспекционной проверкой состояния дел на блоке. Об этом нам сообщили во второй половине дня  пятницы. Зная непредсказуемость большого начальства, я в субботу, на всякий случай, решил с утра съездить на блок. Позвонив своей смене на щите дозконтроля, узнаю, что Овчинников с каким-то незнакомым человеком проследовали на блок. Индивидуальные дозиметры под давлением начальника смены взяли, но положили их в карманы. Я, естественно, полностью не переодеваясь, поспешил на блок. Одев на щите белый халат, чепчик и сменив обувь,  предварительно спросил у операторов реактора, где «гости». И узнаю, что они уже несколько минут обсуждают что-то в центральном реакторном зале. Увидев меня, Овчинников сказал: «Дозик появился, похоже, нам надо покидать центральный зал». Вольский же заметил: «Зачем торопиться, тут же не более 5 миллирентген в час, это же мелочи. А почему ты ходишь с этой древней клюшкой? Славский Е.П. мне вот какой маленький дал». Я ответил, что клюшка в условиях реакторного оборудования удобней, а вот расширить диапазон измерений прибора и вверх, и вниз не мешало бы. Кстати, у Славского что-то подобное есть, но он нам их не дает, так как их поставляют на атомные лодки. А выходить вам надо отсюда, не задерживаясь. Видите, лепесток на одном из приводов на крышке хлопает. Это обозначает, что на нем свищ и в зал поступают из реактора газы и аэрозоли, которые загрязнили вашу цивильную одежду. Но, учитывая, что блок только запустили вчера, они короткоживущие, поэтому вам в санпропускнике надо снять верхнюю одежду и обувь, вам выдадут рабочую спецодежду, в ней вы можете погулять пару часов по чистой зоне. По возвращении я думаю, что все будет в порядке. Кстати, дозиметры сдайте дозиметристам.

Они рассмеялись и вышли из контаймента. Я с операторами закрыл гермошлюз контаймента и сделал запись в их вахтенном журнале о входе в контаймент только по дозиметрическому наряду, подписанному начальником блока. На смене мне, смеясь, доложили, что гости "засветились" на выходной дозиметрической арке. И Вольский согласился, что переодеваться все-таки придется. И тут позвонила рабочая из санпропускника с вопросом, что ей делать с одеждой. Я посоветовал ей развесить каждую вещь отдельно, а с обувью разобраться ей поможет, посланный мною, дозиметрист.

Этот случай помог разрешить проблему заказа для строящихся АЭС приборов с военной приемкой. Основное преимущество этой аппаратуры - ее высокая надежность работы.

В феврале 1982 года я согласился на перевод меня на Запорожскую АЭС в должности начальника отдела охраны труда и радиационной безопасности и в марте этого года приступил к исполнению  своих обязанностей  на строящейся Запорожской АЭС.

На этой станции мне была предоставлена уникальная возможность самостоятельной деятельности по всем задачам и вопросам производственной деятельности нашего структурного подразделения. Огромному коллективу строителей, монтажников, наладчиков и эксплуатационников предстояло в кратчайшие сроки ввести в эксплуатацию четыре энергоблока с ядерными установками ВВЭР-1000. В целом строители и монтажники со своей задачей справлялись, и в конце 1984 года первый блок Запорожской АЭС включился в энергосистему Европейской части СССР, второй блок пустили через год -в 1985 году. В начале 1986 г. эксплуатационники и наладчики задыхались от перенапряжения. Не были доведены до кондиции первый и второй энергоблоки,  а строители и монтажники требовали внимания и разворота наладочных работ на блоке №3. Прессинг по выполнению взятых ими обязательств осуществляли партийные органы. Для них радиационная и ядерная безопасность были абстрактным понятием, а награды за беспримерно короткие сроки ввода в эксплуатацию атомных блоков маячили вполне реально. Такая же ситуация была создана и на Чернобыльской АЭС. Такое негласное давление и послужило основной причиной случившейся трагедии на Чернобыльской АЭС и вводом в эксплуатацию "сырых" первого и второго энергоблоков Запорожской АЭС. Уже четвертый год у руководителей технических подразделений стройки и станции субботы были рабочими.

Где-то к середине дня 26 апреля 1986 года слухи о том, что на Чернобыльской АЭС большая авария дошли и до нас. Я решил связаться с новым тогда директором ЗАЭС Купным В.И. и нажал кнопку прямого вызова - из аппарата послышался голос Купного:

- Николай Алексеевич, заходите ко мне, я вас жду.

У директора я действительно получил подтверждение, что авария тяжелая. Остановлены все четыре блока, но о радиации ни слова. Он предложил мне подумать, что может дойти до нас, и в каком виде. И, наконец, спросил что у нас в воде брызгального бассейна второго блока. Я достал ежедневник и обрисовал ему ситуацию, что в брызгальный бассейн действительно попала радиоактивность при подключении его для работы, так как блок вводился в работу после среднего ремонта. Теплообменнику между теплоносителем I контура и охлаждающей водой из брызгального бассейна проводили ремонт и опрессовку. Возможно, что при этой операции и была вынесена радиоактивность в бассейн. Так как на берегу этого бассейна пытались загорать строители в обеденный перерыв, а некоторые погружали в воду бассейна натруженные ноги, то я заставил цех ТПК оградить бассейн со стороны третьего блока подручными средствами, а дозиметристы выставили знаки радиационной опасности. Строители смирились, но были очень недовольны.

- Вот это недовольство докатилось и до меня. Вы поступили правильно. Разрешаю вам завтра отдохнуть, а в понедельник обязательно быть на вечерней строительной оперативке.

В понедельник, после обеда я снова позвонил директору, чтобы узнать новости о Чернобыльской АЭС.

- Да в городе все нормально. Там в пятницу на совещании был мой заместитель по кадрам и говорит, что на АЭС что-то произошло, но паники в г. Припять никакой не было. Он нормально выехал из города, но при подъезде к Киеву им навстречу двигался беспрерывный поток автобусов. Узнав, что названный директором человек находится в своем кабинете, я взял радиометр бета-излучений и пошел туда. Постучав в дверь, я зашел  в кабинет. Жирков Ю.В., удивленно уставился на прибор и на мой вопрос, есть ли в кабинете вещи, побывавшие на Чернобыльской АЭС, показал на висевший на вешалке плащ. Я включил прибор и поднес датчик - стрелка прибора стремительно пошла вправо, а работать мне можно было только на самом грубом поддиапазоне. Внутри плаща показания были значительно меньше. Я стал сворачивать плащ и сказал Жиркову, чтобы он взял все вещи, с которыми был на Чернобыльской АЭС и двигался в сопровождении дозиметриста для переодевания и помывки. Тот почесал затылок и сказал - вот это влип!

-Таких как вы, Юрий Васильевич, сейчас уже десятки тысяч - заметил я. - Плащ я забираю для анализа радиоактивности.

- Так вы когда его мне вернете? - спросил он.

- Думаю, что вы видите его в последний раз. Предупредите домашних, что у вас будут сегодня санитары с проверкой - ответил я.

- А наш дозиметрист? - спросил Жирков Ю.В.

- Будет и наш дозиметрист - ответил я, уже открывая дверь кабинета.

Я передал плащ в службу для радиометрического анализа.

- Тут почти вся таблица Менделеева - спустя полчаса доложили мне спектрометристы.

- Распечатайте по форме и передавайте мне - сказал я.

- Да я занесу ее вам, уже конец рабочего дня.

- Конец дня сегодня отменяется. Рабочее место покидать только с моего разрешения.

- И как долго?- рассмеялась инженер.

- Жизнь покажет. Этот плащ побывал на Чернобыльской АЭС, за плащом приедут из лаборатории внешнего дозиметрического контроля.

Когда мне принесли распечатанный анализ, я внимательно посмотрел его и с недоумением на лице взял телефонную трубку:

- А где короткоживущие изотопы? - спросил я.

- Мы сами в недоумении - сказали мне.

Я молча положил трубку, затем позвонил в лабораторию внешней дозиметрии и распорядился, чтобы ИТР задержались и предупредил, что плащ очень "грязный" и с работы уходить только с моего разрешения.

Через час мне доложили из лаборатории внешнего дозиметрического контроля о том, что анализ готов. Я велел его распечатать и передать мне начальнику лаборатории лично самому. Персонал может отпустить домой, предупредив, что они могут понадобиться в любое время. Незаметно подошло время строительной оперативки. Штаб строительства располагался вне территории АЭС. Я обычно сидел поближе к выходной двери, рядом с проектировщиком.

- Что там на Чернобыле - спросил он меня.

- Плохо - коротко ответил я. - Подробности в другом месте и не по телефону.

Но тут зашел из своего кабинета начальник Управления строительства Запорожской АЭС Хенох Р.Г. и начал совещание. Разобрав текущие вопросы, он вдруг посмотрел на меня.

- Вы почему обижаете рабочий класс, почему они не могут отдохнуть у брызгального бассейна, понавесил каких-то знаков и нате вам - нахождение строителей на берегу бассейна запрещено! Директор, что за самодурство?

- Никакого самодурства здесь нет, Рэм Германович, - сказал я, поднимаясь. - В бассейн попала радиоактивность с энергоблока №2 и, хотя превышений допустимых уровней  там не зарегистрировано, я, не зная дальнейшей динамики изменения концентрации радиации в бассейне, предпринял меры по пресечению возможного загрязнения необученных людей.

На нас надвигается действительно беда. На Чернобыльской АЭС случилась серьезнейшая авария с выходом радиоактивности во внешнюю среду. Мы у себя на АЭС уже зарегистрировали загрязненного человека, побывавшего там в командировке. Поэтому я обращаюсь ко всем подрядным организациям- прибывающих к вам людей из зоны аварии немедленно направлять на станцию для предварительного дозиметрического контроля. Это очень серьезно, товарищи.

Меня поддержал директор, и вопрос с брызгальным бассейном был закрыт. Я возвращался к себе в кабинет и при приближении к проходной, услышал сигнализацию дозиметрических установок, стоящих на проходной. Я насторожился. Ко мне приблизился начальник караула и сказал:

- Стойки сработали, когда в зал зашли наши товарищи с Чернобыльской АЭС.

Я обратился к военным с просьбой выйти на площадь и там переговорить. Когда они вышли из проходной, стойки "замолчали".

- Товарищи, сейчас к вам выйдет дозиметрист.

- Я уже здесь.

- Хорошо. Он вас сопроводит в санпропускник, где вы снимите грязную форму, как следует вымоетесь под контролем дозиметристов вас, переоденут в рабочую спецовку и только затем выведут с территории АЭС. К этому времени ваше командование разберется с вами в бытовом плане. Очень советую не ерепениться, если придется стричь волосы на голове. А завтра после 9.00 приезжайте на станцию, вас проверят на предмет наличия радиоактивности внутри организма.

Так аукнулась на нашей станции авария на Чернобыльской АЭС. Мы выставили круглосуточную вахту для дозконтроля и дезактивации пострадавших. Только к середине июня поток людей схлынул и мои подчиненные предъявили свои отгулы. Я ойкнул и пошел к директору. Тот расхохотался, вызвал плановиков и велел оплатить как сверхурочные. Я воспользовался моментом и попросился в командировку на ЧАЭС. Он задумчиво посмотрел на меня.

- Я уже трижды на запросы Москвы посылал вместо вас других специалистов и сейчас не отпущу, потому что строители жмут на блоке №3, а вы надежный противовес этим требованиям. Тем более, что у вас сейчас авторитет выше, чем у Хеноха.

- Только в очень узкой отрасли знаний.

- Эта отрасль знаний в данное время очень близка людям, - отреагировал директор.

- А если мы подготовим передвижную радиометрическую лабораторию на автомобиле с прицепом, вы нас отпустите в зону аварии?

- Это пожалуйста. Только запрос на разрешение въезда на территорию тридцатикилометровой зоны посылайте заранее, потому что работы у них там сейчас хватает.

Разрешение на въезд в зону мы получили в середине июля, а в последней декаде июля выехали в экспедицию в зону аварии. Рассказ о ней - это тема для другого разговора, замечу только, что за время экспедиции мы убедились, что природа для самодезактивации сделала больше, чем суета людей вокруг этой проблемы. Например, мы находили углерод (попросту сажу) на расстоянии сотен километров от ЧАЭС, но уже на глубине 20-30 см. На поверхности почвы несколько миллирентген в час, а если потихоньку расчищать, находишь почерневшую прослойку  с потоком бета-частиц от 10(5) до 10(7) в секунду! Можно получить лучевой ожог!

По возвращении на ЗАЭС мы составили технический отчет о проделанной работе, отправили его на ЧАЭС и в Москву, естественно, закрытой почтой. Никакой реакции на него не последовало. Но реакция в целом на экспедицию, произошла в зале совещаний ЗАЭС, где происходила встреча ИТР и служащих ЗАЭС с главным инженером ЧАЭС Штейнбергом Н.А. После его короткого рассказа о состоянии послеаварийных дел на ЧАЭС, одна из женщин задала ему вопрос о том, что мы посылаем много людей на ЧАЭС, как они там работают?

- Работают все хорошо и ответственно, потому что там это единственное развлечение. Один запрос от ЗАЭС меня удивил. Запорожская АЭС просит разрешить проезд в 30-км зону ЧАЭС передвижной радиометрической лаборатории для радиометрических измерений по согласованной программе с целью обучения персонала действиям в аварийной радиационной обстановке. Я был безмерно удивлен и естественно дал команду разрешить. Я даже запомнил фамилию исполнителя - Верховецкий, он здесь есть?

- Да это я, Верховецкий Николай Алексеевич, начальник отдела радиационной безопасности, рад вас видеть. Спасибо за разрешение, мы объехали вокруг АЭС, ходили на блоки, объехали всю тридцатикилометровую зону, заехали в Белоруссию, наездили 2,5 тысячи километров. Нигде не ломались и вернулись благополучно, полны впечатлений и набрались бесценного опыта.

- Рад, что у вас все получилось, - дружелюбно посмотрел на меня Штейнберг.

Мы потом неоднократно встречались и всегда были рады видеть друг друга. Я в первую очередь пишу все это для таких людей, как Штейнберг. Поймут ли они меня?

Во время измерений на ЧАЭС я встречался со многими специалистами своего профиля, с научными работниками. На мой вопрос об отсутствии на первой фазе аварии короткоживущих изотопов они ничего определенного не сказали. Многие просто не понимали проблемы. Я-то туда поехал с надеждой получить на мой вопрос вразумительный ответ. На вопрос об эффективности действующих средств радиационного контроля в чрезвычайный период я получил обескураживающий ответ! По рассказам моих коллег выяснилось, что во время аварии они оказались безоружными - все средства радиационного контроля отказали. Реальная обстановка на станции в десятки, а то и в сотни раз превышала возможности измерительной аппаратуры, то же самое произошло и в лаборатории внешнего радиационного контроля. Это заставило меня задуматься, о том, что нужно выполнить для повышения эффективности радиационного контроля на Запорожской АЭС в случае возникновения крупных радиационных аварий.

По возвращении с Чернобыльской АЭС мы провели анализ возможностей наших измерительных средств и пришли к выводу, что прежде всего надо модернизировать стационарные системы радиационного контроля блоков, так как они индивидуальны для каждого блока. Требовался верхний уровень на технологических компьютерах, аналогичных тем, которые работают на блочных щитах контроля каждого блока. Нашлись энтузиасты в нашем отделе и среди специалистов по компьютерам. Их усилиями в 1988 году верхний уровень контроля реализован в опытном порядке.

Кроме этого необходимо было расширить объем стационарного контроля. Появились датчики на путях аварийных выходов на крышах блоков и спецкорпуса и в машзале. Но технологи требовали с нас поставку дополнительных компьютеров для наших задач. Защита заявки на поставку компьютеров легла и на меня. К удивлению технологов я смог доказать, что компьютеры для наших задач нужнее, чем для блока №4. На наши задачи дали два комплекта, но технологам один пришлось уступить за помощь во внедрении автоматизированной системы радиационного контроля. В 1989 году эта система была принята в эксплуатацию, и я был уверен, что радиационный контроль Запорожской АЭС готов к любым осложнениям в работе атомных энергоблоков. Система нравилась и зарубежным специалистам. Особенно меня удивили специалисты с японской атомной электростанции. На вопрос украинских журналистов, что им понравилось на Запорожской АЭС они, поразмышляв, ответили: на Запорожской АЭС на блочном щите управления на один дисплей (дисплей по безопасности) больше, чем у нас и у вас уникальная автоматизированная система радиационного контроля - она без вмешательства оператора дает информацию о масштабах радиационной аварии. Мы у себя намерены это реализовать.

Но мы вернемся к вводу в эксплуатацию энергоблока №3. Там произошло событие коренным образом изменившее качество монтажа оборудования реакторного отделения. Реактор находился на мощности около пяти процентов от номинальной. На этой мощности мы, дозиметристы, производили большую серию измерений по состоянию радиационной защиты вокруг реактора. Мы уже заканчивали измерения в защитной оболочке, когда услышали по громкой связи:

- Начальнику отдела РБ Верховецкому срочно прибыть на оперативку в штаб строительства.

Я с ближайшего местного пункта связи связался с БЩУ, откуда мне разъяснили, что звонил им лично Купный В.И. Деваться некуда, но я уже опаздывал! Убедившись, что вся спецодежда, в которой я был в защитной оболочке, не имеет на себе радиоактивности, я заторопился в штаб.

Опаздывать на совещания Хенох нас всех давно отучил. Поэтому я потихонечку открыл входную дверь в штаб и незаметно пробрался на свое место "на галерке". И услышал раздраженный голос Хеноха:

- Товарищ директор нам, наконец скажут, что происходит на блоке?

- Да вот Верховецкий нам все и расскажет. Его команда проводила завершающую операцию на данном этапе;

- Ну этот "спец" сейчас наговорит...

И тут меня "понесло  "!

- Нет, Рэм Германович, я буду очень краток. Я уже более 20 лет обследую пускающиеся блоки, но с такой ситуацией встречаюсь впервые - радиационная обстановка по проникающим излучениям намного ниже проектных значений, радиоактивные газы и аэрозоли практически отсутствуют, осаждений бора на арматуре не зарегистрировано...

- И как это отразится на пуске блока, профессор?

- Реакторная установка собрана отлично, биологическая защита вокруг реактора тоже. Это же зеленая дорога к выходу реактора на номинальную мощность! Я готов пожать руку руководителю команды, которая великолепно выполнила свою работу!

Новый начальник Энергодарского участка ЮТЭМ Жильченко Н.И. недоуменно поворачивается в мою сторону, затем на его лице появляется улыбка. Он встает и подходит ко мне. Мы крепко пожимаем друг другу руки, обнимаемся за плечи (раздаются вначале робкие, а затем уверенные аплодисменты, со всех сторон сыплются остроты). А мы, тезки, фиксируем удивительную картину, как суровая физиономия Администратора превращается в милое улыбающееся лицо, внезапно объявившее:

- Я надеюсь, вы согласитесь, Валентин Ипполитович, что мы на этом завершим наше совещание.

Согласие последовало незамедлительно.

Секрет значительного повышения качества работы монтажников реакторного оборудования заключался в том, что в Энергодарский монтажный участок влилась большая группа специалистов-монтажников с Чернобыльской АЭС. Как говорится: не было бы счастья, так несчастье помогло. Начиная с третьего блока реакторное оборудование всех остальных блоков монтировалось качественно и в заданные сроки. В 1987 году мы ввели в эксплуатацию энергоблок №4, а впереди маячили строительные конструкции и котлованы блоков №5 и №6.

Меня беспокоил водоем-охладитель Запорожской АЭС. Площадь 8 кв.км, средняя глубина 6 м. Во что он превратится спустя несколько лет с вводом в эксплуатацию пятого и шестого энергоблоков и как на это будет реагировать прилегающее к нему население? Я, набравшись духу, пошел к новому директору. Им уже более года был Бронников В.К. выходец с Чернобыльской АЭС. В начале 1986 года был назначен директором строящейся Минской АТЭЦ, на майские праздники приехал отдохнуть в г. Припять к семье, а в итоге оказался главным инженером аварийной Чернобыльской АЭС. Попал он в самые крутые дни - разворот противоаварийных работ. В спешке там принимали необдуманные решения - засыпать пустой объем реактора специальными материалами и многие другие. Первые три месяца на него мне жаловались начальники караулов: если он задерживался в проходе дозиметрической установки на проходной, прибор давал сигнал превышения. Я-то понимал, в чем дело, но на мои рекомендации провериться на измерителе радиоактивности в теле человека он наотрез отказывался. Тогда я его напрямую спросил - вы хоть выводите этот подарок Чернобыля из организма?

- Да советуют тут всякое...

- А врачи?

- И врачи тоже. А вообще твои арки врут, в зоне я же не срабатываю!

- Там порог в десять раз выше.

- Да… а меня это как-то успокаивало.

И вот к этому бывалому человеку я и подошел с проблемой водоема. Он задумчиво посмотрел на меня и ответил:

- Ко мне уже подходил по этому вопросу один лунатик.

- А почему лунатик?

- Потому что назвал водоем-охладитель живым организмом.

- Молодец! А кто это такой?

- Начальник гидроцеха Шимчев С.А.

- Что же он предлагал.

- Да ничего просто поплакался.

- А у вас есть предложения?

- Предложения есть у Киевского института, пока еще не поздно установить регулярное наблюдение за химсоставом воды, а также за водной флорой и фауной. Они это называют мониторингом.

- А сколько это будет стоить?

- Около ста тысяч в год. Но работа большая.

- Институт заслуживает доверия?

- Подчиняется Комитету гидрометеорологии. Кстати они изучали водоем-охладитель Чернобыльской АЭС.

- А сейчас изучают?

- Нет, их к нему не подпускают. Вот техническое задание на работу.

- Пусть посмотрит сначала Шимчев. С договором и техзаданием подходите ко мне оба.

Когда через несколько лет нам запретили продувку водоема-охладителя в Каховское водохранилище, мы не на пальцах, а на фактах показывали, что процесс продувки не изменяет существующее радиоэкологическое состояние водохранилища. Наука ведь изучала не только водоем и его влияние, а также влияние сбросов Запорожской тепловой электростанции на Каховское водохранилище.

За свою любознательность и инициативу я поплатился вскоре и не слабо. Мне поручили работу с населением, которое вдруг озаботилось экологическими проблемами. Озабоченная ростом антиаэсовских настроений Москва, выделила деньги для создания на каждой АЭС автоматизированных систем контроля радиационной обстановки в прилегающих к ним регионах и изучение радиоэкологического влияния станций на эти регионы. Главным куратором на эту работу назначили меня. Работы стало невпроворот, и в 1991 году я попросил директора в связи с дополнительными нагрузками перевести меня в замы начальника отдела по новым блокам и радиоэкологии. Я в это время переживал кризис моего уважения к атомным станциям и ушел с головой в науку, надеясь найти ответы на мучившие меня вопросы:

- Открытие радиоактивности, это наказание или доверие человеческой цивилизации?

- Что же произошло на Чернобыльской АЭС, где радиоактивность распадалась по неизвестным людям физическим законам?

Я понимал, что смогу ответить на первый вопрос, только разобравшись во втором. Даже ученые, работавшие на Челябинском следе от взрыва хранилища отходов от производства атомной бомбы, ответили просто: мы с короткоживущими радиоизотопами не работаем, а во всем остальном физика та же. Разница только в том, что след от Чернобыля усыпан микрочастицами ядерного топлива. Самые губительные последствия несут именно эти микрочастицы.

Однажды, будучи в Харькове в проектном институте, я побывал на книжном развале и мое внимание привлекла книжечка с громким название "Путь Ариев",ради интереса  открыл её на разделе "Содержание" и сразу же увидел знакомое словосочетание "Чернобыльская АЭС". Книгу я купил и, сунув в портфель, побежал в институт на очередное совещание.

Вечером, прочитав главу в этой книге, посвященную Чернобыльской аварии, я был потрясен ее содержанием.

В анналах древней Восточной мудрости, оказывается, зарегистрирован пример саморазрушения развитой цивилизации в стране Куш (пустыня Гоби) в 2168 году до новой эры. Древние арии владели атомной энергией, причем на более высоком уровне, чем современная цивилизация. В стране Куш было несколько сверхмощных установок "холодного термояда", использующих не просто грубую энергию атома, а его информационный потенциал. Они давали в изобилии электричество, технология использования которого нам неизвестна. На крупнейшей АЭС "Чит-Шакти" в 2168 году до новой эры случился пожар, превративший станцию в огромный ядерный крематорий. Специалисты АЭС все погибли. Попытки светлых сил снизить размеры катастрофы были пресечены титанами тьмы. Вскоре стало ясно, что цветущая страна Куш обречена. Люди стали спешно уходить на юг, запад и восток. В арийской мифологии космическая эра, из которой мы сейчас выходим, называется Викрам (по-индийски Кали Юга), имеет продолжительность 4320 лет и состоит из двух состыкованных пророческих эр (каждая по 2160 лет). События второй эры, по древнему учению, отражаются в событиях первой эры как мир в капле воды.

Эту информацию автору книги изложил знакомый ему монгольский ученый лама (монах). Духовные знатоки понимали, что в конце эпохи Рыб (в конце двадцатого века) катастрофа в стране Куш будет иметь логическое повторение. И по их предположениям это произойдет на ЧАЭС. Автор с ламой посетили московские профильные институты, но понимания там не нашли и приехали в г. Киев, чтобы оттуда поехать на Чернобыльскую АЭС. Но опоздали! Позже лама сообщил автору книги, что на этот раз Светлые Силы смогли вмешаться в ход аварии 26 апреля и снизили общую радиоактивность, выброшенную взорвавшимся атомным реактором, в пять раз. Подобные операции повторились 9 и 15 мая 1986 года. Мистика, но над этим стоит поразмышлять!

Вернувшись на ЗАЭС, я пошел в отдел ядерной безопасности и покопался в справочных таблицах по снижению наработанной радиоактивности в реакторе при его останове после выработки компании. В обоих реакторах (ВВЭР и РБМК) общая активность снижалась в пять раз не менее чем через 25 суток выдержки! Вот и ответ на вопрос, куда девались короткоживущие радиоактивные изотопы - они были чудесным образом трансмутированы в нейтральные атомы или период их полураспада был значительно увеличен. Физику этого процесса я стал понимать только на пенсии в 2008-2009 годах. Но для меня, специалиста по радиационной защите, в то время было очевидно, что радиационное воздействие продуктов распада ядерного топлива на "все живое" было снижено Вселенной в течение первых суток в десятки тысяч раз, а течение мая месяца - в несколько сотен раз!

Но вернемся снова на Запорожскую АЭС. В 1989 году мы ввели в эксплуатацию пятый энергоблок. Это был последний блок, введенный в эксплуатацию в условиях СССР. Запорожская АЭС впервые выпустила многотомный труд "Обоснование радиоэкологической безопасности строительства и эксплуатации Запорожской АЭС". Он получил одобрение вновь созданных на Украине надзорных органов за атомной энергетикой и Министерства природы. Техническое задание на разработку "Обоснования..." мы с ними тоже согласовывали. Мы стали выпускать ежегодные отчеты открытые (не для служебного пользования). "Состояние радиационной защиты на Запорожской АЭС". По материалам "Обоснования..." был выпущен научно-популярный буклет "Запорожская АЭС и окружающая среда". На него был многолетний спрос.

Но противники атомной энергетики тоже не дремали. Украинским Парламентом был принят мораторий на пуск энергоблока №6, который был в предпусковом состоянии. На станцию даже приехала парламентская комиссия с проверкой соблюдения моратория. Вынуждены были       согласиться, что блок законсервирован, но не разбирается.

- Неужели вы думаете, что мы его разрешим пустить?- заявили парламентеры.

Ответил Хенох, как всегда кратко.

- Мы уверены, что ядовитый радиоэкологический туман вокруг Запорожской АЭС рассеется, и со временем мы это обязательно сделаем!

Его слова осуществились только в 1995 году. Для этого блока ЗАЭС заставили выпустить отдельное "Обоснование радиоэкологической безопасности ввода в эксплуатацию энергоблока №6 Запорожской АЭС".

Затем, с возникновением границ между странами СНГ возникла проблема отправки отработавшего ядерного топлива в Россию. Умники из Думы "удумали" запретить приемку ядерного топлива из-за рубежа. Запорожскую АЭС быстро загнали в тупик - топливо девать было некуда. Надо искать выход.

Феноменальной особенностью тогдашнего коллектива ЗАЭС явилось самостоятельно взваливание на себя судьбоносных для существования станции решений - это достройка блока №6 и создание системы сухого хранения отработавшего ядерного топлива на территории станции (СХОЯТ). Все названные решения, в том числе и по радиационной защите АЭС, были приняты, когда директором ЗАЭС являлся Бронников В.К.

По системе сухого хранения отработавшего топлива я даже был командирован в США для работы над проектом. В кулуарах специалисты США признавали, что преодоление такой аварии как Чернобыльская, для них было бы очень проблематичным. Специалисты аварийной АЭС во время аварии могут и разбежаться, а население бы просто укатило куда глаза глядят, что подтверждено опытом при аварии на АЭС "Три-майл-Айленд" в 1979 году.

Нас опять заставили выпускать "Обоснование радиоэкологической безопасности строительства и эксплуатации СХОЯТ". Построили мы площадку для хранения бетонных контейнеров хранения отработавшего топлива, освоили их изготовление на нашем полуострове.

Сложившаяся ситуация заставила меня вернуться на должность начальника отдела радиационной безопасности.

В 2002 году СХОЯТ был введен в эксплуатацию. Параллельно со СХОЯТ была введена в промышленную эксплуатацию автоматизированная система контроля радиационной обстановки в регионе ЗАЭС и система радиационного контроля площадки СХОЯТ.

На пенсию я ушел в конце ноября 2002 года. Мне шел 63 год, я очень устал, и когда мне предложили хорошие условия добровольного ухода, я сдался.

Я чувствовал, что мое время ушло, и оставаться на работе было смертельно опасно. До 2006 года я приходил в себя. В августе 2006 года я поехал в гости к родственникам жены в Воронежской области. Там я узнал, что принято решение о строительстве Нововоронежской АЭС-2. Это меня всколыхнуло, и мы с женой приняли решение о возвращении в Россию. Купили старенький домик в селе Олень-Колодезь и принялись за его перестройку.

Зимовать пришлось в забытых условиях: дрова, уголь, прожорливая русская печь. Но зиму провели, радуясь снегу, русской речи и встречам с ровесниками молодости. 2007 год ушел на строительство нового жилья, и в сентябре мы заселились в обновленный дом. Мы даже как-то помолодели. Во всяком случае, сильно потеряли в весе.

Мои попытки найти работу на НВАЭС-2 уперлись в мое украинское гражданство. В начале 2009 года я начал его менять. С украинским распрощался за 40 дней, а российское до конца еще не завершил до сих пор, а на дворе 2010 год.

У нас в России фантастически талантливые бюрократы. В реальных демократических условиях возродить нравы и порядки казалось бы забытой царской империи и назвать это принципами социальной справедливости! Невероятно, но факт.

В селе зимой времени много, и я его употребил на чтение недоступных в советское время книг. И в них неожиданно нашел разгадку тайн Чернобыльской аварии. Началось все с открытия для себя торсионных полей и волн - это из обычной науки, затем нырнул в эзотерику, нашел там подтверждение существования волн, распространяющихся со скоростью в миллиарды раз превышающих скорость света. А также то, что человеческий мозг излучает волны такой же природы. И уж совсем неожиданно, что при бета-распаде рождение нейтрино - это пакет информации, уносимой торсионной волной. Теории, пожалуй, достаточно. Теперь обратимся к религии, в которой есть понятие Святой Дух. Это оказывается тоже торсионное поле, насыщенное информацией, начиная с рождения Вселенной.

Вселенная разделяется на Физическую часть и Божественную, которую мы не видим и не чувствуем человеческими сигнальными системами (зрение, слух, осязание, обоняние и вкус) и можем только приблизиться к ее пониманию посредством научного познания или человеческой интуиции, или через чтение Великих религиозных книг. Многие, например, знают, что в библейском Апокалипсисе есть упоминание о звезде Полынь. Но связали этот стих с Чернобыльской аварией только после ее свершения.

Так что моя гипотеза такова. Трансмутация короткоживущих радиоактивных изотопов была проведена Святым Духом торсионными волнами по программе, заложенной Создателем. А кто же запустил ее? На это у меня один ответ: люди, которые работали в это время на энергоблоке №4! А первый посыл сделал оператор реакторного отделения, который после первого взрыва побежал к реактору и я думаю, его душа обратилась к Вселенной за помощью! Низко склоняю свою седую голову перед памятью этого человека, который своей душой закрыл от воздействия радиации, как написано в Библии, треть человеческой цивилизации! И вообще поведение людей на промплощадке станции и в зонах отчуждения было героическим! Это последний массовый подвиг советского народа!

Всем же, кто проклинает Чернобыль и радиацию, вспомните процветающую древнюю страну Куш, на месте которой в наши времена расположена каменная пустыня. И еще: не надо бояться радиации и тем, кто с ней работает, необходимо выполнять элементарные правила безопасности, такие, например, как при пользовании электричеством. Радиоактивность- это естественное природное явление, которое поддерживает термоядерную реакцию на Солнце и в триллионах звезд, существующих во Вселенной. Сейчас все большее число ученых сходится во мнении, что железное ядро Земли не может обеспечить жизнеспособность нашей планеты, а вместо него там расположен ядерный реактор, управляемый Вселенским разумом. При такой гипотезе объясняются многие загадки нашей планеты и в первую очередь - ее происхождение.

Таким образом, радиоактивность - это инструмент мироздания. Эпоха Водолея, которая сейчас вступает в свои права, начинает новый Космический год Солнечной системы, которая завершила спираль в своем звездном рукаве, длиною в 25 920 лет (2160х12). Мы сейчас устремились к ядру нашей Галактики, именуемой "Млечный путь" и нас ожидают удивительные природные явления, к которым человеческой цивилизации надо подготовиться!

Каждому из нас надо оторваться от обычной человеческой суеты и понять, что мы часть Божественной Вселенной. Вселенная вложила в создание планеты Земля и живущих на ней людей, Вселенского масштаба  интеллектуальные, энергетические и духовные затраты. Она безмерно любит нас (если так долго терпит наши издевательства над Природой) и вправе надеяться на взаимность! Выражаю глубочайшее уважением всем людям вольно или невольно пострадавшим от радиационных последствий аварии на Чернобыльской АЭС!

Будьте, пожалуйста, здоровы!

Николай Алексеевич ВЕРХОВЕЦКИЙ

бывший начальник отдела радиационной безопасности ЗАЭС, с. Олень-Колодезь

http://www.atomnews.info/?T=0&MID=5&JId=42&NID=1578

Запись была опубликована: glavred(ом) Среда, 21 июля 2010 г. в 5:21
и размещена в разделе Дайджест, Спогади.
Вы можете следить за ответами к этой публикации через ленту RSS 2.0.
Вы можете оставить ответ или trackback с вашего сайта.

Оставить комментарий

 

Полный анализ сайта