?> Петр Емец | «ПостЧорнобиль»
 
 

«ПостЧорнобиль»

Газета Всеукраїнської Спілки ліквідаторів-інвалідів "Чорнобиль-86". Всеукраїнський часопис для інвалідів Чорнобиля, ліквідаторів, чорнобилян.
22.02.2007, рубрика "Живопис, Спогади"

Петр Емец

Путь художника

Дзвони Чорнобиля.1987 

Петр ЕМЕЦ. Колокола Чернобыля. 1987 г.

Мои жизненные пути пересеклись с отцовскими в 1986 году. Авария на Чернобыльской атомной станции. Слухи черным крылом тревоги дошли и до Володарки, что на околице Киевщины. А потом — сплошной поток беженцев. Начались массовые призывы воинов запаса для участия в ликвидации аварии.

Жгучий интерес к неизвестному в краю ужасов взял надо мной верх. Наспех собрался, прихватил этюдник и отправился в Чернобыль.

Мне уже за сорок, а я смотрю на мир удивленно и с любовью, примечаю каждую, даже самую малую, его частичку: желтую зарю одуванчика, обцелованную рыжим бесстыдным шмелем, бесконечные поля, поросшие буйными озимыми, заботливо, по-хозяйски, "причесанные" руками полещуков. Аист своими длиннющими ногами степенно вышагивает, словно сажень отмеряет, чью-то полоску сенокоса. Увидев меня, птица нерешительно разводит в стороны крылья, но так и замирает распростертой: взлетать или не стоит?

Страшный грохот с неба нарушил наши мысли. Аист, увидев птицу, несоразмерную себе, с перепугу как-то неестественно повертелся на месте, метнулся — то влево, то вправо — с раскинутыми крыльями, взмыл и спрятался в только одному ему известном месте. Я с опаской и интересом проводил взглядом стальную машину за горизонт и невзначай подумал: как же я, странствующий художник, всегда находивший отраду в единении с тишиной природы, до восхода солнца буду стремглав бежать в объятия заснеженной, несжатой нивы или окунаться в предрассветный туман, который под легкий шелест камыша выстелил дрему-сон речки Припять? И берега речки, и изумрудные луга, и поля пестрели грозными предостережениями "Осторожно! Радиоактивность!"

Эвакуация, горькие слезы стариков, исполненные печали глаза юных, грозные, по-военному четкие команды каких-то людей-химер, причудливо одетых в химзащитные одежды. И только тогда, когда за стеклами противогаза увидишь глаза, убеждаешься — люди...

Да, это люди. Люди, которые пришли исполнять свой долг.

Что-то до боли в сердце и напряжения в висках вдруг останавливает: стоп! Ведь это уже происходило!..

 Сльози Предтечи.1990

Петр ЕМЕЦ. Слезы Предтечи. 1990 г.

Когда-то, в далеком прошлом... Детство, отец, военные команды, шмели и длинноногий аист... Внутренний голос предательски шепчет: "Что, испугался? Зачем пришел? Искать покоя или очаровательных мест для своих этюдов?" И чтобы не кривить душой, сознаюсь: именно там, во владениях аиста, присматривался, куда укажет стрелка весов: или скорей обратно, к родному дому, или стремглав в объятия тумана, что на Припяти...

Вот так и стал я человеком, который исполняет свой "долг", а в свободное время, прячась от "политических надзирателей", получает удовольствие от рисования.

После захоронения "рыжего" леса, занимавшего большую территорию возле атомной станции, то ли потому, чтобы не был ужасающий монстр одиноким, то ли чтобы оставить память потомкам о Великой Отечественной войне, воины-ликвидаторы не тронули трехглавую сосну — немого свидетеля фашистских зверств. Десятки советских воинов повесили и расстреляли там немецкие захватчики. И маячила она одиноко на старательно заутюженном тяжелыми танками песке. Стояла, протянув, распростерши полусухие руки-ветви к атомной...

Нередко, при случае, как бы с иронией ликвидаторы говорили: "Где был сегодня?" — "Да там, около "виселицы". Как будто обидные, но меткие слова. А чтобы эта "меткость" не прижилась навсегда, это святое место я отобразил в картине "Спаси и сохрани", не позволь потомкам называть себя "виселицей"...

За три года пребывания в чернобыльской зоне у меня накопился богатый материал, множество легких, наскоро сделанных зарисовок, этюдов, пейзажей, картин, которые и по характеру, и по значимости темы были разными. Я уже не любовался, когда находил в "Царстве трав" золотисто-желтый цветочек обычного одуванчика не на трубочке-корешке, а прямо на его листочке, когда видел, что на прекрасных, милых моих розах прямо на лепестках выросли шипы-колючки, а обыкновенный дуб выстрелил гирляндообразным листом, прикрывшись, как покрывалом, шестидесятисантиметровыми листьями соседки липы...

Разве это мелочи, сметать снег с сапог молодым побегом сосны, хвоя которого до двадцати сантиметров длиной? Я уже без умиления смотрел на этот феномен природы, понимал, что это не тот одуванчик-заря, обцелованный бесстыдным рыжим шмелем. Это поцелуи другого "Рыжего"...

Случайно забрел на реку Уж, которая заманивала своей щедрой прохладой, испокон веков возвращая людям утраченные силы. Как и тот незабываемый аист с распростертыми крыльями, я оторопело хлопал глазами, читая: "Купаться, ловить рыбу, пить воду строго запрещено! РАДИОАКТИВНОСТЬ!" Да что же это за напасть такая?! К чему же эта река и луга эти, и все-все вокруг меня?., с этой "мертвой водою"?..

Вот так и рос счет экспонатам моей, только мне известной галереи, пейзажам — свидетельствам "Рыжего" с поцелуями... Словно нити удивительного полотна переплетались этюды и картины своими темами: грозные, предупреждающие "Колокола Чернобыля" с щекочущим солнечным зайчиком "Теплого звона лета", "Сполох материнских надежд" с "Аистиным краем", а те цветы — " Последние васильки", с которыми издавна так ласково сравнивали глаза любимой, — с " Красными маками" (и тоже "последними"), которые хоть и бурьян вроде, но в народе говорят — они растут только там, где пшеница и рожь. Я убедился: это правда, доказательство чему их исчезновение из 30-километровой зоны.

А как же больно смотреть в глаза-цветы тех мальв, которые сиротками выглядывают из-за покосившихся заборов и буйно разросшихся бурьянов, навечно оставленных жилищ.

 Спаси и сохрани.1989

Петр ЕМЕЦ. Спаси и сохрани. 1989 г.

Иногда в свободное время я расставлял свои "трофеи"-зарисовки, рассматривал еще только мне известную "галерею", стремился в мыслях далеко за горизонт, за леса и перелески, аж до Киева...

Мысли роились: " Как воспримут это там, сумею ли я объяснить свое искусство людям не из зоны? Людям с другими чувствами и увлечениями?".

И сразу же успокаивал себя: обращусь к специалистам в искусстве, в Союз художников, ведь в какой-то степени я и их "долг" выполнял. Но... промолчу... Скажу только, что на протяжении почти десяти лет приходилось разъяснять значимость, важность этих, уже годами затертых зарисовок, — только для меня святых кусочков полотна, на которых я так хотел зажечь костер красок — то ли " Осень в мае", то ли "Жатва в заснеженной ржи". Поэтому пусть простит зритель, что урожай, собранный мною, иногда с горечью ложится на душу.

Душа. Сложная это штука... А еще говорят, что она может стонать, петь, плакать, пугаться умеет. Ни у кого из ликвидаторов я ни разу не видел и не слышал, чтобы эта штука-душа стонала, плакала, даже писк не издала, хотя все знали, что за каждую минутку-секундочку Всевидящий Господь, как и комбат, поставит " отметочку": первый укоротит жизнь в три или четыре раза, второй отметит тебя похвальной грамотой, а то и медалью... А третий — я — поспешно пытался в своих зарисовках остановить те мгновения, когда не писк, а, возможно, только скрежет зубовный помогал преодолевать все тяготы этого "долга". У Бога они были смертниками, а на моих полотнах становились "Героями XXI века".

Хорошие и искренние отношения с товарищами по совместной работе в 30-километровой зоне дали толчок к рождению картины "Люди, я о вас помню". Помню множество войсковых частей, помню седовласых стариков и восемнадцатилетних, совсем еще юных ребятишек — воинов. Как одна семья — россияне, белорусы, армяне, туркмены, казахи, узбеки, эстонцы, латыши стали плечом к плечу с украинцами на защиту своей Земли, Родины нашей.

И опять, как на войне, измерение времени стало пересекаться с человеческими судьбами. Это и до боли позорное предательство, это и героизм настоящих сыновей нашей Родины.

Разве же это не предательство — забыть святые имена членов экипажа вертолета Ми-8 капитана В. Воробьева, старших лейтенантов А. Юнгнинда и Л. Христича, прапорщика Л. Ганджука?

Выполняя боевое задание, они "бомбили" жерло, сбрасывая свинец с песком, останавливали извержение тысячерентгенной пыли из озверевшего 4-го блока. Это были очень опасные полеты. Чтобы пролететь над целью — разломом станции — на бреющем полете, надо было преодолеть множество видимых и невидимых преград. Да, этот полет был последним. Произошла трагедия. Все четверо вместе с боевой машиной сгорели в огненной пасти дракона, дышавшего смертью на Киев, на Украину, на весь Мир! Разве это не подвиг ради нашей с вами жизни? Вечная им память...

И должны мы были эту память хранить. Печать пестрела просьбами: "Помогите! Спасите!" Я решил хоть чем-то помочь и сделал картину "Слезы Предтечи". Распятые вместе Иисус и Ликвидатор, потому что мы распяты тоже за чужие грехи и злодеяния. А внизу — лицо мальчика, утонувшего в десятках документов различных фондов, союзов, обществ, которые провозгласили себя помощниками и защитниками пострадавших от аварии. И увяз Бог по колени, а мальчик — по самые уши в тех фондах, союзах, обществах и в так называемом "милосердии". Господи! Как горько плачет мальчик!

Неизбывной печалью блестят глазницы " Покинутых домов" полещуков. Нечеловеческий "Крик города Припяти". А там — целый лес свечей из "Реквиема святой земле", а там жизнь — " Как страшный сон". До сих пор эта колючая проволока пронизывает мое тело. А может, это и взаправду — наяву? Выйдя из оцепенения, оглядываюсь с опаской, раздумываю, не плюнуть ли на всякий случай трижды через плечо? И, в конце концов, крещусь... Крестясь, — рисовал. Как бы вымещал на полотне свое зло, грехи и вину перед своим ребенком и другими. За то, что город без привычного щебета детей стал неестественным, одичавшим, пустым. За случайных прохожих, которые с упреком шептали мне вслед: " Ох и дурак отец, что не вывез из Киева свое дитя, как мы, подальше"... Появилась серия картин " Пришла беда". Одна из них — " Дорога из обещанного рая" (в Италии ее назвали "Куда идешь, человечество?").

 Дорога з обіцяного раю. 1989

Петр ЕМЕЦ. Дорога с обещанного рая. 1989 г.

О нашем народе говорят, что он как каменная гора тогда, когда борется, а на свадьбе — так веселится и смеется, что в могилах мертвые переворачиваются. Бессильной оказалась чернобыльская беда, не смогла притупить человечность, чувство жизни, поэтому и появилось у меня много друзей, которые и по сегодняшний день не остаются в стороне, и когда что-то неладно или же в доме праздничное веселье, кто бы где ни был, приходят, приезжают, все вместе, как и тогда, в лихолетье. Великого уважения заслуживают.

Разве можно забыть начальника пионерского лагеря "Сказочный", который был руководителем до и после аварии — Игоря Яковлевича Лернера, с первых дней приютившего странствующего художника. Ох и досталось ему от начальства за мою чрезмерную любознательность. Ведь я работал там рядовым ликвидатором, а не художником. Мне же было четко сказано: "Нам здесь художники не нужны, здесь фронт! Нам нужны солдаты! Ясно?!" Когда я пытался иногда забыть это "ясно", то мне быстро напоминали: поймали меня однажды за отработкой этюда во дворе деда Максима, увезли аж в село Зоряное в комендатуру. Повторили те же слова, только "на ухо". Потом спросили, ясно ли? Конфисковали этюдник с кистями и красками, отпустили "ко всем чертям". И потопал я пешком восемнадцать километров, которые именовались "всеми чертями". Ведь в 30-километровой зоне ни такси, ни трамваи не ходят. А когда от голода стало урчать в животе, то вспомнил, что здесь нет и кафе с ресторанами. Есть только солдатские столовые, и чтобы не быть голодным, посещать их надо вовремя. Вот так изысканно — за плохой "слух" меня наказали "стражи". Потом и у Лернера спрашивали, "ясно ли ему". Он по-военному отвечал "так точно", а мне говорил, вопреки всему: "Петр, рисуй все и где хочешь, только не ходи бурьянами, будут ноги болеть. Рисуй. Это народ когда-то увидит..." Умный и славный человек.

Помню из России, из Твери, Валерия Павловича Буренина, командира батальона Галабурду, Бориса Каратаева, Юрия Ошеку, из Львовской области, срочной службы медика Михаила и множество Иванов с Василями, которых только по имени и в лицо знал. Все они заслуживают доброго слова за свою честность и доброту. Без предательской трусости шли "в бой", защищали свое разоренное гнездышко...

Разве можно миновать самого себя или свою судьбу? Кроме чернобыльской беды была жизнь обычная, были обычные человеческие чувства. Была и любовь с горькими прощаниями. Складывались и рушились человеческие судьбы. И жизнь продолжалась, и брала от нас свое.

Вот и окончил я свой длинный, в три года, путь путешественника-художника по заросшим бурьянами пустым селам, по полям, что от печали за трудовыми руками порыжели, по лугам, где первым меня встретил аист с распростертыми крыльями.

Вернулся и я в свое гнездышко, на свою Оболонь...

Петр ЕМЕЦ,

Участник ЛПА на ЧАЭС,

1-я категория, 1986 г.,

член Союза художников.

Опубликовано «ПЧ» № 3 (51) февраль 2007

Запись была опубликована: glavred(ом) Четверг, 22 февраля 2007 г. в 14:50
и размещена в разделе Живопис, Спогади.
Вы можете следить за ответами к этой публикации через ленту RSS 2.0.
Вы можете оставить ответ или trackback с вашего сайта.

На сообщение "Петр Емец" Один комментарий

  1. Сергей Жигульских сказал(а):

    Буду в Киеве 20.04.11. давай встретимся, звони 095-347-89-10, Сергей Жигульских.

Оставить комментарий

 

Полный анализ сайта